«Жалость к ребенку перейдет в ненависть»: как в Красноярске готовят приемных родителей и почему любовь не приходит сразу

В Красноярском крае больше тысячи семей стоят в очереди за приемным ребенком, а в детских домах почти не осталось малышей. Отказников в роддомах за пять лет стало вдвое меньше. При этом дети, которые ждут семью, несут за плечами такой опыт, который не каждый взрослый выдержит. Корреспонденты NGS24.RU побывали в Краевом центре развития семейных форм воспитания, где будущих приемных родителей готовят к тому, что их ждет на самом деле. Рассказываем, как устроена эта работа.

Краевой центр развития семейных форм воспитания работает в Красноярске с 2002 года. За это время его специалисты обучили в школе приемных родителей около 19 тысяч кандидатов, устроили в семьи больше 13 тысяч детей-сирот. По подсчетам центра, благодаря этому в крае не пришлось открывать примерно 167 новых детских домов.

— Когда центр начал работать, приемных семей в крае было четыре. Сейчас их 2206, около 4 тысяч опекунских и больше 2 тысяч усыновительских. В общей сложности в приемных и опекунских семьях воспитываются почти 9,5 тысячи детей, — рассказала директор центра Ольга Абросимова.

Усыновление считается приоритетной формой устройства: ребенок приравнивается к кровному. Опека предполагает договор, по которому семья воспитывает ребенка как законный представитель до совершеннолетия. Приемная семья — это тоже форма опеки, но на возмездных условиях: помимо выплат на содержание ребенка родители получают вознаграждение.

— При усыновлении тебе единовременную выплату заплатили, маткапитал ты получил, и все, как с родным ребенком. В опеке чуть-чуть больше, платят еще на содержание ребенка. Если это девочка, одна сумма, если мальчик, другая, — объяснила начальник отдела информационной и проектной деятельности центра Лариса Иванова.

Для нескольких детей, особенно братьев и сестер, приемная семья часто оказывается выгоднее: дополнительных мер поддержки больше, чем при усыновлении.

В 2025 году школу приемных родителей в центре прошли 823 кандидата. До органов опеки из них дошли не все: около 200 человек передумали или отложили решение.

— В первый год небольшой процент принимает это решение. Все-таки надо, чтобы отлежалось. Бывает, год-два, и они могут возвращаться, — отмечает сотрудница центра Лариса Иванова.

А в банке данных около 1300 детей. Казалось бы, цифры сопоставимы. Но есть нюанс.

— В банке данных сегодня превалируют дети старше десяти лет. Самый большой процент вот старше семи. А до семи, ну, из них еще с инвалидностью почти половина. Очень много детей больных. Причем таких больных, не такая инвалидность, которую можно купировать. Есть прямо лежачие больные дети. Ну, это тяжело, — говорит Лариса Иванова.

В 2025 году в семьи в крае передано 1560 детей. В центре приводят разбивку по возрастам тех, кого устроили через банк данных: до года всего 10 детей, от года до трех — 31, от трех до семи — 56, а старше семи лет — 277.

Отказников в роддомах с каждым годом все меньше. В 2019 году в роддомах оставили 46 детей, в 2025-м — 24.

— С 46 до 24 за последние пять лет, ну, это существенно. Все-таки работа ведется на профилактику, — отмечает представитель центра.

Для сравнения: в 2002 году в банке данных состояло более 8 тысяч анкет детей, нуждающихся в семье. Сейчас 1297.

Школа приемных родителей это 47 академических часов. Для усыновителей программа растянута на пять недель: раз в неделю занятия плюс выезды в детский дом, общение с состоявшимися приемными родителями. Для опекунов — две недели, потому что обстоятельства чаще всего торопят: ребенок уже рядом, нужно действовать быстро.

Программа подготовки существует в центре с самого основания. Сначала это было добровольно, но специалисты центра долго лоббировали то, чтобы обучение стало обязательным, и в 2012 году этого добились.

— Школа приемных родителей это на самом деле огромный такой семинар. В нем есть очень много разных тем. Три больших блока: психологический, юридический и медицинский. Кандидата нужно окунуть в такое погружение, чтобы он в эту тему с ног до головы окунулся, чтобы не осталось никаких пробелов, — рассказала начальник отдела подготовки и сопровождения, семейный психолог центра Елена Ермошенко.

По словам психолога, главная задача «школы» не столько научить, сколько помочь человеку принять честное решение.

— Самый главный момент, чтобы человек утвердился в своем решении. Правильно ли он идет, это его ли цель, либо отказался от этого. Вот такое взвешенное решение должно в конце этой школы быть у человека, — поясняет Елена Ермошенко.

Пугает кандидатов обычно не бюрократия, а правда о детях.

— Ребенок это не чистый лист, это не открытое, доброе, солнечное существо, которое наполнено только любовью, светом и тянущимися к тебе ручками. Нет. Ребенок со своей историей, со своей судьбой и со своим жизненным опытом пришел к вам. И с этим надо что-то делать, — объясняет семейный психолог.

Дети, которые попадают в систему, могли переживать полное пренебрежение их потребностями. Их могли не кормить, воспитывать в невыносимых условиях. Они могли видеть то, чего видеть не должны: пьянки, драки, сцены насилия.

— Это не то, что в одно ухо влетело, в другое вылетело. Это все застряло, все в ребенке осело. И приемный родитель это все проживает вместе с ним. Приемному родителю нужно быть к этому готовым, самому от этого не рассыпаться, а еще и поддержать ребенка и помочь ему эту травму прожить, — продолжает психолог.

Лариса Иванова, которая в центре отвечает за информационную и проектную работу, подтверждает: откровенность пугает, но она необходима.

— Специфика нашей школы такая, что мы не рассказываем, что у вас будет все хорошо, бабочки-цветочки. Нет. Вот прямо откровенно. И они пишут бесконечно нам в отзывах: «Вы сняли с нас розовые очки». Это прямо классика жанра. Говорят: «Зачем вы нас пугаете?» Мы вас не пугаем, мы вам рассказываем, как будет. Хорошо, если не будет. Но вы же должны быть готовы, если будет, — говорит сотрудница центра.

Один из главных страхов будущих приемных родителей, который звучит на каждой программе, связан с генетикой.

— Вопросов про гены очень много. Самый главный: а есть ли ген алкоголизма и наркомании? И второй: если мама у ребенка была «такого» (легкого поведения — Прим. Ред.) образа жизни, передается ли это детям? Это отпугивает, — говорит семейный психолог Ермошенко.

Второй серьезный барьер: «Полюблю ли я этого ребенка? Смогу ли его полюбить?»

— Нет такой иллюзии, что вы ребенка с первого дня полюбите. Нет такого, — замечает психолог.

Мотив жалости специалисты называют одним из самых опасных.

— Жалость, если она не подкреплена другими мотивами, это самый неправильный мотив. Потому что жалость вообще мимолетное чувство. И оно может переходить очень быстро в раздражение и в ненависть. Это прямая дорожка. На эмоциях нельзя брать детей, — предупреждает Елена Ермошенко.

Какой же мотив, по опыту психологов, самый здоровый? Елена Ермошенко ссылается на ученых, которые изучают приемное родительство: по их данным, лучше всего семьи складываются, когда свои дети уже выросли и ушли в самостоятельную жизнь, а у родителей в 40–45 лет есть ресурс, силы и успешный опыт воспитания.

— Наверное, когда люди к этому не первый год идут, когда все продумывают, когда у них это выношенное в сердце желание. Когда люди какое-то представление имеют и говорят об этом как о чем-то, о чем очень долго думали, изучали с разных сторон, понимают, куда они идут, — говорит психолог.

После того как ребенок оказывается в семье, начинается адаптация, и здесь родителей часто застает врасплох неожиданное поведение.

— Многие дети начинают есть как не в себя, когда приходят в семью. И родители все: «В смысле? Я его кормлю, он все ест и ест», — приводит пример представитель центра Лариса Иванова.

Елена Ермошенко объясняет механизм:

— Если ребенок хоть один раз в жизни поголодал, хоть один раз, это на уровне инстинкта откладывается. У нас есть базовый драйвер у всех людей — страх голодной смерти. Если ты хоть один раз поголодал, у тебя на всю жизнь этот страх. И ребенок наедается впрок, думает: «Сейчас поем, а вдруг голодать придется», — объясняет психолог.

Другая частая ситуация: ребенок вспоминает кровную семью и скучает по маме, какой бы она ни была.

— Какая бы мама ни была, если она выпивала и валялась в нетрезвом виде на полу, ребенок все равно ее очень любит и скучает. Самое главное, нельзя ему запрещать об этом говорить. И ни в коем случае нельзя ругать эту маму, — рассказывает психолог Ермошенко.

А еще дети устраивают «проверки» новым родителям: хулиганят, провоцируют, ломают вещи. По словам Ивановой, у родителей в такие моменты «сбой системы».

— «Мы думали, у нас тут такой одуванчик, мы его так сейчас будем любить, и мы так дружненько будем жить». А он им там задает перца, и, конечно, страшно становится. И мысль всегда такая: «Я его отведу к психологу, и пусть с ним поработают». Но это же неправильно, потому что поработать-то надо взрослому в первую очередь с собой, — рассуждает специалист центра.

Именно поэтому центр не бросает семьи после выдачи свидетельства. Работает заявительный принцип: обратились, значит помогут. Информация о проблемах в семье не передается третьим лицам, и родители это знают.

— Мы формируем доверительные отношения, открытость, поддержку. Мало того что их никто не осудит, не поругает, а наоборот, поддержат и помогут, — добавляет психолог.

За 2025 год центр оказал семьям 3118 консультаций. Помимо психологической и юридической помощи специалисты проводят около 50–60 мероприятий в год в Красноярске и 70–90 в филиалах: тренинги, мастер-классы, «Клуб выходного дня», «Родительскую гостиную».

— Даже если это кажется со стороны, что это два притопа, три прихлопа, ну, какое-то развлекательное мероприятие, на самом деле нет. Именно в этом моменте родители открываются еще больше. Пока дети заняты, родители начинают душу изливать. И ты уже понимаешь, какие точки есть сырые, что-то появляется в семье, — делится Лариса Иванова.

Мы поговорили с одной из кандидаток Кристиной, которая проходила программу в центре. Шел третий день обучения. Ей 38 лет, трое своих детей: 14, 10 и 8 лет. Она оформляет опеку над 17-летним племянником. Ее сестра умерла от онкологии в январе.

— Она болела онкологией, и мы как-то все вместе, с рождения так получилось. Изначально знали: если со мной что-то [произойдет], она моих детей не оставит, если с ней что-то, я его не оставлю. Вопросов не было, — говорит Кристина.

Был один разговор, когда у сестры впервые обнаружили рак.

— Она спросила: «Ты не оставишь?» Я говорю: «Нет, не оставлю». Но это больше даже от сердца шло, что ли. До разговора еще, — вспоминает кандидатка.

Племянник рос рядом с ее детьми с рождения, семьи жили вместе. Последние три года сестра жила отдельно, с сожителем, но они все равно пересекались постоянно. А последний год, когда болезнь обострилась, мальчик уже был с ней.

На школу приемных родителей Кристина пришла, ожидая формальности, но обучение ее удивило.

— Психология, психология детей, психология взаимоотношений. На самом деле очень интересно. Я для себя понимаю: вот здесь я наделала ошибок с детьми, здесь вот это сейчас можно подправить, — признается собеседница.

Тема о травмах стала для нее личным открытием. Ее младший сын, которому 8 лет, был очень привязан к тете: та была крестной мамой всех детей. После ее смерти поведение мальчика резко изменилось.

— Двери вылетают, ну, что только не происходит. Я не могла понять, с чем это связано. И вчера, когда прорабатывали эти этапы, я понимаю, что он у меня застрял на этапе гнева. Мне его надо вести уже к психологу, уже работать с этим, — рассказывает Кристина.

Вечером она приехала домой. Все летело по-прежнему. Но ее реакция была уже другой.

— Уже по-другому это начинаешь воспринимать. Ты-то понимаешь, что с ним происходит, — добавляет кандидатка.

Но главное, чем ее удивила школа, это масштаб работы, которая стоит за приемным родительством. Особенно когда ребенок совсем чужой.

— Я поймала себя на мысли, что вот подрастут мои, первые вылетят, и, наверное, решусь кого-то осчастливить. Но когда вот так совсем постороннего ребенка берут, это на самом деле такая работа колоссальная. Это действительно очень тяжело, — признается будущая опекунша.

На вопрос, боится ли она сложностей, Кристина отвечает просто:

— А кто их не боится? Конечно, боишься.

Тайна усыновления по закону охраняется, но только при усыновлении. При опеке никакой тайны нет. Впрочем, и усыновители все чаще отказываются от секретности.

— Сейчас тайну уже почти никто не старается сохранить. Рано или поздно это все равно где-то что-то всплывет, плюс ты уже изначально основываешься на обмане, на лжи, на вранье, это уже неправильно, как будто бы, — рассуждает сотрудница центра Иванова.

Специалисты центра рекомендуют рассказывать ребенку о его происхождении как можно раньше, через терапевтические сказки.

— Сложно посадить четырехлетнего ребенка и сказать ему: «Ну вот, такая история». Дети четырехлетние воспринимают образами, картинками. И через сказки, через ассоциации они очень хорошо понимают, как появились в семье. Если это уложено рано, у детей формируется, как само собой разумеющееся, — говорит семейный психолог.

Психолог рассказывает и про «книгу жизни», одну из любимых тем школы. Это способ сохранить историю ребенка, чтобы у него не было обрыва в прошлом.

— Каждому ребенку, каждому человеку нужно понимать, откуда он произошел. Если ты взял трехлетнего ребенка, где вот эти три года, которые были до тебя? Некоторые родители едут к родственникам, забирают какие-то вещи, игрушки ребенка. Я прошу всех собирать фотографии из соцсетей. Потом ребенку покажете, — говорит она.

По словам Ларисы Ивановой из центра развития семейных форм воспитания, тема приемного родительства всегда непростая для разговора.

— Разложить, что такое усыновление, опека, приемная семья, сколько длится школа, это одна история. А когда это судьбы, и они настолько у всех разные, это вот просто каждый раз ты это все проживаешь и через себя пропускаешь, — говорит она. — И когда ты не можешь в чем-то помочь, ну, это прямо вообще беда.

Ранее NGS24.RU рассказывал историю шестилетнего мальчика из Красноярска, который после гибели обоих родителей в ДТП оказался в центре конфликта между бабушкой и тетей. Обе женщины полтора года не могут поделить ребенка, живя при этом в одной квартире.