«Под снегом может быть то, чего не хочешь видеть»: как простой продавец из Красноярска бросает все и идет на поиски людей

Светлана Торгашина — одна из первых, кто 13 лет назад присоединился к красноярскому отряду волонтеров, который позже получил название «Поиск пропавших детей» имени Оксаны Василишиной». Она участвовала в самых резонансных поисках пропавших детей и взрослых в Красноярске и по краю. После смерти Оксаны Василишиной Светлана возглавила отряд. Корреспонденты NGS24.RU Алексей Тайганавт и Мария Ленц пообщались с ней в редакции об особенностях поисках, страшных случаях исчезновения в прошлом и недавней работе по розыску семьи Усольцевых.

— Ты будешь чай?

— Я не пью чай, вот мой папа — он всю жизнь пьет только чай, покупает одну и ту же заварку много-много лет. И заваривает так, что называется, чтобы «ложка стояла», пьет не разбавляя. А я так и не приучилась. Только кофе, три кружки с утра.

— Много.

— Сегодня всего одну — у меня выходной, один-единственный.

— От волонтерства выходной?

— Нет, в поисковом отряде я без перерывов работаю, 24/7 на связи нахожусь. Выходной у меня по основной работе — я продавец-кассир в «Детском мире».

— Тебя узнают покупатели?

— В последнее время да. Знаешь, что спрашивают?

— Про Усольцевых, наверняка.

— Да, точно.

— Так, об этой поисковой операции давай поговорим чуть позже. Сначала расскажи, как человек из «Детского мира» очутился в поисковом отряде?

— Начнем с того, что я родилась в Железногорске, и дедушка со своим братом часто брали меня с собой в лес в свои избы. Поэтому всë, что касается тайги, для меня привычная тема. Папа у меня всю жизнь проработал милиционером. Такой, знаешь, образцовый страж правопорядка — плечистый, под 2 метра ростом, как дядя Степа из советского мультфильма. Я, кстати, после школы хотела по его стопам пойти. Но он сказал, что одного милиционера в семье хватит.

— Не пожалела потом, что не пошла?

— Когда начала в поисковке плотнее общаться с операми, поняла: «Господи, как хорошо, что я все-таки, туда не пошла». Они же просто живут на работе, сутками, ни выходных, ни проходных… Отучилась сначала на закройщика легкого платья и художника росписи по ткани, потом на экономическом в Московском госуниверситете экономики, статистики и информатики.

— Где сложнее работать — на кассе или на поисках?

— На кассе. В принципе, вся работа с людьми — это очень тяжелый труд. Независимо, где ты работаешь: в торговле, в общепите либо вот на поисках. Хотя поисковый отряд для меня это не работа. Наверное, сейчас это моя жизнь.

— С чего у тебя волонтерство началось?

— Мои первые поиски были в декабре 2012 года. Это история, если помнишь, Маши Корковенко, которая пропала после встречи с риелтором.

— Мне тогда попалась в соцсетях информация, что исчезла девушка, срочно нужны люди на поиск. Я сидела в декретном отпуске. И, видимо, что-то назрело во мне, что нужно было присоединиться. Тогда отряда как такового еще не было. Просто группа единомышленников.

— Которая как раз после этих поисков начала укрепляться.

— Да, по сути так и было. Приехала на улицу Историческую рано утром. Морозяка был за –30. Вот. Нас человек пять или шесть, и мы все пошли вдоль «железки», обследовали гаражи. Я с девочкой в паре шла, натыкаемся на открытый колодец, он парит. Заглядываем, а оттуда снизу доносится музыка. Мы сообщаем нашим и собираемся уходить, как из колодца вылезает дяденька по пояс обнаженный, с часами на правой руке. Смотрит на нас и выдает: «Ходят тут и ходят…» Мы визжали с напарницей так, что вся группа через 5 секунд оказалась возле нас. В общем, он объяснил, что ориентировки видел, но здесь всë спокойно. Мы зашли за гаражи и еще минут 10 валялись в сугробе от истерического смеха. Все были на нервах.

— Как ты познакомилась с Оксаной Василишиной?

— Я сначала помогала в инфогруппе, это те, кто распространяет информацию в СМИ, в соцсетях, еще какие-то поручения. С Оксаной Александровной общались по телефону. Весной 2013 года были поиски на Кузнецовском плато — там пропал парень, который поехал выдавать зарплату рабочим. Сначала побаивалась, думала, что Оксана Александровна очень строгая, где-то жесткая даже. Мне так описывали ее.

— И как оказалось на самом деле?

— На самом деле, строгая, да, но при этом безумно добрая, безумно доверчивая даже. И очень справедливая. Только благодаря ей с нуля собралась и закрепилась группа единомышленников, которая потом переросла в поисковый отряд. У каждого были свои причины участвовать, но те, кто пришел просто ради интереса, от нечего делать, они надолго не задержались. Поиски — это морально очень тяжело, не всем под силу выдержать такую нагрузку.

— А у тебя когда появилось желание уйти из отряда?

— На Татышеве утонула девочка, 10 или 11 лет ей было, кажется. На поисках присутствовали родители и друг семьи — дайвер. Он в гидрокостюме нырял и нашел тело. Я видела, как ее доставали. И этот страшный момент, когда из воды поднимают ребенка… Где-то через три дня я позвонила Оксане Александровне и сказала, что ухожу. Она мне посоветовала отдохнуть, отключить все телефоны, соцсети, отстраниться от всего, как говорится, отдышаться. Через несколько дней я поняла, что нет, не смогу бросить всë это.

— Потом стало легче?

— Стараешься не зацикливаться, только это спасает. Но в любом случае страшно, когда ты, например, идешь по лесу на четвертые-пятые сутки после исчезновения человека, тем более ребенка, и уже понимаешь, что надо готовиться к худшему. Особенно когда лежат сугробы, и под этим снегом может быть то, чего ты очень не хочешь видеть. Никогда. Там сердце в пятки уходит… Есть случаи, конечно, когда люди находились живы-здоровы и через пятнадцать лет, и через двадцать. И слава Богу.

— Но это исключение.

— Мы ищем всë равно до последнего, даже понимая — опираясь на наш опыт, — что человек, скорее всего, мертв. Я не могу нашим ребятам сказать: «Готовьтесь, будут погибшие», и уж подавно не имею права отнимать надежду у родных.

— Ты стала одной из первых, кто вошел в сформированный поисковый отряд.

— Да, отряд официально решили создавать после поисков восьмилетнего Ильяза Давлетмуратова в Северном.

— Был очень громкий случай в Кежемском районе, в деревне Тагаре. В начале декабря 2014 года пропал 9-летний Костя Чернов. Что произошло: у ребенка задолго до этого умерла мать, воспитывал его дедушка. В школе праздновали День матери, и Косте поручили выступить, он не захотел этого делать, обиделся и убежал. Домой он не вернулся. Его искала полиция, наша группа поехала туда вместе с Оксаной Василишиной.

— Там были сложные и долгие поиски.

— Да. Сколько это от Красноярска? Километров 700, по-моему. Отвезла ребенка свекровке, мужа предупредила, что срочно выезжаю на поиски, правда, не стала уточнять на сколько. Ехали очень долго, из всех денег у нас 6000 рублей на бензин. Ну с едой и размещением нам помогли, естественно. Где-то дней 4–5 мы там пробыли. Уехали, потом была еще одна командировка нашего отряда, но уже без меня. Безрезультатно. В следующий раз я поехала туда на поиски уже весной. На майские праздники.

— За информацию о мальчике предлагали 300 000 рублей вознаграждения. Но никаких следов не нашли.

— Ничего. Работали следователи, спасатели и мы. С Оксаной Александровной стали очевидцами ЧП: двое спасателей на параплане обследовали лес, и на повороте их снес встречный поток воздуха. Они рухнули вниз у нас на глазах. Мы схватили аптечку и помчались к ним. Попутно сообщили в МЧС.

— Добрались до них?

— По роковому стечению обстоятельств они упали в районе коллекторного колодца, где был недокорчеванный огромный пень. А вокруг глина. У одного из пилотов нога застряла между рамой и этим пнем. И вот мы к ним ломимся, а из-за глины не подойти, сразу проваливаешься. В общем, дождались помощи, постелили доски какие-то. Вытащили ребят. У одного из них оказался открытый перелом со смещением. Его потом в Красноярске оперировали. А поиски ребенка ничего не принесли.

— Тело школьника обнаружили только спустя три года, в 2017-м.

— Да, нашли на территории школы в пожарной емкости. Во время плановой проверки резервуара. Там очень много непонятного, на самом деле. До сих пор загадка: почему не обнаружили при первичном осмотре пожарных емкостей? Как он вообще туда попал? Цистерна вкопана в землю, а горловина была закрыта тяжелым деревянным кругом от катушек кабельных. Школьник такую бы сам не поднял.

— Какой самый опасный выезд был у тебя?

— Всë, что связано с лесом, для меня всегда несет риск. Не из-за зверей и не из-за клещей — кстати, они меня ни разу не кусали за все годы поисков. Самую большую угрозу представляют неподготовленные люди, которые приходят на поиски, не понимая, куда и зачем они идут. Когда в группе есть такие сырые участники, вся команда вынуждена отвлекаться: следить, чтобы никого не потерять, не забыть, постоянно проверять. Это отвлекает от цели и реально опасно.

— Как тебе на руководящей должности в отряде?

— Когда Оксана умерла, я испытала шок, думала, что окажусь на больничной койке. Это было невозможно. Она из тех людей, про которых говорят: «Они не умирают, просто рядом быть перестают». У меня бывают моменты, когда не знаю, как поступить, и тогда я спрашиваю себя: «А как бы на моем месте поступила Оксана?»

— Тебя сравнивают с Оксаной?

— Наверное. Понятно, что Оксану никто не заменит, это никогда не получится. Но двигаться дальше надо в любом случае. И прошлый год был очень показательным, как сработала наша команда в целом: в Москве нам вручили высшую ведомственную награду МЧС России «За вклад в безопасность». Мы были единственные из региональных отрядов, кого так наградили. Ну и другая радость тоже случилась недавно: Национальный центр помощи подарил нам УАЗ «Патриот». Нам давно была нужна такая машина. Но главная наша сила, ресурс, как всегда говорила Оксана, — это люди. Будут люди, будет и всë остальное.

— Осенью прошлого года волонтеры стали особенно заметны и востребованны из-за поисков на Кутурчине семьи Усольцевых.

— Только не спрашивай меня, что я думаю про их исчезновение: живы не живы, уехали не уехали…

— Ок, говорим про сам поиск.

— Он на самом деле был очень показательный. От меня многие ждали, что я буду нахваливать, какие мы молодцы и так далее. Нет, не буду.

— Почему нет?

— Было много промахов в целом. Не зря после этих поисков создали штаб для разбора всех ошибок. С представителями всех ведомств и организаций: поисковики, МЧС, Следственный комитет, полиция. Наверное, самая главная ошибка была в том, что каждый пытался показать свою значимость.

— В крае первый раз были такие масштабные поиски.

— Да, мы все столкнулись с таким первый раз. И действовать начали разрозненно, например в отработке квадратов. Именно потому, что командовать, распределять задачи должен в первую очередь кто-то один. Хорошо знающие специфику местности и особенности работы в ней. Тогда бы не возникли недоразумения, которые были первые две недели в проведении поисковой операции.

— Расскажи, как работал отряд на месте поиска? Почему так поздно начали искать?

— Даниил, сын Ирины Усольцевой, рассказывал, что, когда они уезжали на Кутурчин, мама ему звонила. Она звала его с собой и сразу предупредила, что связи там не будет. Но у него были дела, и он отказался. Далее. Он прекрасно знал, что никто из родителей не зависит от работы, они сами себе начальники. И еще нужно учесть момент, что Сергей (глава семьи Усольцевых) мог спокойно, никого не предупредив, уехать в тайгу на неделю, на две, на месяц. Поэтому никто не забеспокоился, когда они не вышли на связь 28 сентября.

— Где находился ваш отряд в это время?

— Мы были на поисках в Зыково, когда поступила заявка из «112». В течение получаса решили, кто поедет, и выдвинулись в Кутурчин. Приехали туда затемно, на месте уже работали полицейские с БПЛА. Часть ведомств как раз сворачивали работу, потому что ночью по регламенту поиски запрещены, если нет прямой угрозы жизни. Это правильно, потому что ночью в лесу ты смотришь не по сторонам, а под ноги, чтобы не убиться и ничего себе не сломать.

— С чего вы начали на месте поиска?

— Отработали участки коптерами, в том числе с тепловизором. Специально для Усольцевых записали голосовое, запустили его вкруг и с дрона транслировали в лесу. Точно не помню слова, но смысл был такой: «Сергей, Ирина, если вы нас слышите, то возьмите палку и постучите по дереву». Нужно было, чтобы они подали хоть какой-то сигнал.

— Услышали бы в лесу?

— Да, там слышимость очень хорошая, если бы был сигнал, мы бы обязательно его услышали. Тепловизор засек светящиеся точки, мы их отметили на карте. С утра вышли на задачу. Всë проверили. Результат вы знаете.

— Планируются новые поиски на Кутурчине?

— Мне много людей звонят, спрашивают, когда мы возобновим поиски. Предлагают поучаствовать. Я говорю: «Как только будет информация, мы сообщим об этом». Сейчас там просто море снега. Думаю, в конце мая, когда всë растает окончательно, снова приступим.

— Там проснутся медведи.

— Да, этот фактор надо учитывать, нужен период, чтобы он хоть что-то себе наел. А то это такая себе история.

— Ты сама терялась когда-нибудь?

— Как-то блуждали с Оксаной Александровной на поисках в лесу. Это было в Тагаре Кежемского района, где искали пропавшего школьника. Ну там немного побродили, вышли на ручей и по нему дошли до деревни.

— К психологу часто обращаешься?

— Зачем? У меня есть друзья, есть команда — это лучшие психологи. Если мне нужна разгрузка, эмоциональная, я могу пойти в лес. Одна либо с семьей.

— Что в семье говорят про твои внезапные выезды?

— Муж — он, наверное, первые года четыре не понимал, зачем мне это. Мы жили в маленькой однокомнатной квартире, мое рабочее место было на кухне. Там стоял ноут, на конвертерной батарее лежали ручки, тетрадки, ориентировки — всë, что могло пригодиться, было всегда под рукой. А если я начинала метаться по квартире, доставать из кладовки костюм, рюкзак, ориентировки, садилась где-нибудь в коридоре на полу с телефоном у уха, он просто смотрел и говорил: «Так, мать куда-то собралась». А потом я его все-таки притянула к поискам.

— Как?

— Это было, когда на Столбах ночью заблудились отец с сыном. Мой муж вырос в Лалетино, там его бабушка с дедушкой жили, для него Столбы — родное место. Мы и познакомились когда-то именно там, ходили козьими тропами, а не по дороге. В общем, позвала погулять его по ночным скалам. Людей в итоге нашли. Втянулся.

— Сыновья…

— Старший сын Женя (ему сейчас 22) с самого начала рвался со мной на поиски. Но не позволяли возрастные ограничения. Первый раз я взяла его под свою ответственность лет в пятнадцать, когда искали конюха-мальчишку в Балахтинском районе. Ну потом он начал уже по-взрослому выезжать. Его жена, моя невестка, присоединялась, когда была возможность. Младшему сыну четырнадцать, и он тоже с нами. Это, пожалуй, самое теплое, что есть в этой работе.