«Надо не думать об этом и не умрешь»: 12 часов работы красноярских полицейских глазами журналистки — репортаж в бронежилете

Мне всегда казалось, что работа полицейских держится на страхе и власти, а к утру я поймала себя на мысли, что за 12 часов ни разу не видела, чтобы они поели. На весь район Красноярска, города-миллионника, выходит работать одна патрульная машина. Внутри лишь трое сотрудников. Ближайшие 12 часов им предстоит столкнуться со всем спектром человеческих проблем. Я, журналистка NGS24.RU Мария Зарукина, в этом тексте проведу вас за руку через абсурд, который страшнее любой публицистики. Мы начнем с почти комедийных сцен, погрузимся в бесконечный мелкий хаос и бытовой фарс, станем свидетелями насилия и страха, а также неожиданных проявлений человеческой нежности. Надеюсь, что к концу вы, как и я тем утром, ощутите выжатую тишину.

— Пошли на *** (к черту), мусора е*** (проклятые)! Я сейчас вас ушатаю! — кричит 140-сантиметровая двадцатилетняя Танюша, пока трое полицейских пытаются усадить ее в спецотсек патрульной машины.

— Танюша, сука! — во весь голос кричит ее подруга Стася. Дальше — что-то на якутском, по смыслу: «Зачем ты так себя ведешь?!»

В следующую секунду Стася ловко проскальзывает между полицейскими и отвешивает оплеуху хохочущей Тане.

На дворе глубокая ночь. Спальный район Красноярска. Ночная смена сотрудников ППС к этому моменту длится уже пять часов.

12-часовая ночная смена у пэпээсников длится с восьми вечера до восьми утра. На весь Центральный район от отдела полиции дежурит одна патрульная машина. (По данным на 2025 год, численность населения Центрального района Красноярска — 106 258 человек. — Прим. авт.). При большой загруженности подключаются сотрудники из полка.

В эту ночь на линию заступили трое: лейтенант полиции Евгений Ш., прапорщик Сергей Б. и старший сержант — водитель Денис П. При себе несколько единиц табельного оружия, в том числе боевые пистолеты Макарова.

— Вы же тоже всю жизнь на работе проводите и дома вас не бывает? , — спрашиваю я, заметив, как водитель пишет «скучаю» контакту по имени Юля (имена, названия улиц и адреса изменены).

— Ну, почему? Меня только ночью дома нету, день-то я весь дома, — отвечает лейтенант полиции Евгений.

 — Ну, а днем бы поспать после ночной смены.

 — Ну, днем у меня еще дела вообще-то есть.

— Так же можно и от инсульта в 50 умереть.

 — Надо не думать об этом. Вот и всё. И не умрешь, — разводит руками лейтенант. — В здоровом теле здоровый дух. Выбирай одно из двух! — задорно резюмирует упитанный прапорщик.

По салону разносится хохот, экипаж сворачивает в частный сектор. На часах 21:15.

Мы подъезжаем к центру реабилитации для осужденных. В вытянутом двухэтажном здании живет поднадзорный — с 9 вечера до 6 утра он обязан находиться дома. За нарушение могут вернуть в колонию.

— Запись началась, — произносит мужской механический голос видеорегистратора на груди патрульного, как только тот выходит из машины.

Охрипший низенький мужчина, возраст которого сложно определить из-за толстых очков, расписывается в документах, делится планами на выходные и быстро скрывается за высоким забором. За что именно он судим, не знают сами сотрудники.

Подобные проверки поднадзорных — обязательная часть ночной смены. Сюда же относятся объезды военкоматов (после серии поджогов по стране их проверяют каждую ночь), а также проверка районного ледового городка.

За эту ночь на елке мы будем трижды.

22:00. Ледовый городок почти пуст. Вдоль гирлянд тянется скрипучий наст, вдоль аллеи висит пар от дыхания редких прохожих. Охранник выходит к патрулю навстречу.

— А у вас громкоговорителя нет? — спрашивает полицейский.

— Здесь нет. Там, блин, будка как сарай, — отвечает осунувшийся пожилой сторож.

— Как и в прошлом году, наверное? Дверь плотно закрывается или всё так же на крючке?

— Сейчас уже подняли.

— Обогревается?

— Дык мы свои обогреватели привезли. Стекло лопнувшее скотчем заклеено, окошко тоже на скотче держится.

Патрульный оборачивается ко мне:

— Вот она вся правда. Слышите, что люди рассказывают? Вот так и есть.

— Всё на скотче, — кивает охранник.

— Это телевидение, кстати. Всю правду напишут.

— Ой. Тогда я лучше помолчу… Нет, так-то нормально всё. Всё нравится.

Сотрудник делает пометку в блокноте и добавляет:

— Я бы вам с точки зрения опыта посоветовал уделить внимание тому дальнему санузлу. Вы почаще в ту сторону ходите. Там улица Полярная и улица Байкальская. Там цыганята живут. Могут растащить.

— Раста… что? Туалет?

— Ну конечно, — ухмыляется патрульный.

Резкий звон мобильника лейтенанта прерывает разговор.

— Ближневосточная, 88? 17-я квартира? Да, знаем. Там алкоголичка живет, — убирая сотовый в бушлат, полицейский обращается ко мне: «Ну вот, сейчас всё и увидите».

Экипаж отправляется по хорошо знакомому адресу. Женщина пожаловалась на шум соседей.

У ветхой трехэтажки сильно пахнет марихуаной.

— Подруга дней моих суровых… — напевает пэпээсник, пока мы поднимаемся по темной лестнице.

Дверь никто не открывает.

Из соседней квартиры высовывается женщина:

— Вы откройте, вдруг она там это… того…

На двери нет ручки — только дырка. Пэпээсник тянет за нее, и дверь легко поддается. Вход преграждает отломанная от швабры палка, а изнутри к двери прикреплена резинка, другой конец которой зацеплен за крючок для верхней одежды. Один из сотрудников светит фонариком вглубь крошечной квартирки. На полу — груда мусора. Трупом вроде не пахнет.

— Мы ее давно не видели. Она вроде кондуктором работает, — говорит соседка.

— Да, алкоголиком она работает, — парирует сотрудник и, поворачиваясь ко мне, добавляет: — Она вообще не в адеквате. Ей мерещится всякое. Как скучно станет — сразу нам звонит. Развлекается.

— Если увидим ее, позвоним! — добавляет соседка.

— Не надо, не надо. Оставьте себе, — отмахивается патрульный.

— А ведь недвижимость… — удивляюсь я, делая фото.

— Тут только тараканы могут двигаться, — шутит сотрудник и закрывает дверь.

На третьем этаже действительно шумят. На часах — 22:30.

Прежде чем подняться туда, сотрудники через замочные скважины пытаются вынюхать, откуда всё-таки так тянет коноплей.

Безрезультатно.

На третьем этаже дверь открывают резко. Разговор быстро переходит на повышенные тона.

Спускаемся.

Сотрудник замечает мое выражение лица.

— Понимаешь, люди разные. Некоторые понимают только такую форму общения. Будешь стоять: «Я сотрудник полиции, приехал по заявлению…» — он нарочито переходит на мягкий тон, — тебе ответят: «Пошел на…».

Возвращается к обычной интонации:

— А когда начинаешь с ними на их уровне разговаривать, они быстрее вдупляют, что происходит. И мы ситуацию наконец решаем.

— А нельзя просто составить на них протокол за оскорбление сотрудника? — спрашиваю я.

— Каким образом?

— Ну вот она говорит: «Пошел ты на три буквы». Вы такие: «Ага, записываем».

— И в чем оскорбление? — пожимает плечами. — Человек у себя в квартире. Нет общественности. Если бы в подъезде при людях орал, не реагировал бы на замечания, были бы свидетели  — другое дело. Для ответственности должна быть почва: общественное место, свидетели, хулиганство или драка. Тогда это уже нарушение общественного порядка. Ну орет она на меня матом — да и пусть орет, чего мне с ней возиться  — это же не так просто, как кажется.

Он говорит сухо, почти лекционно, и закрывает блокнот.

— Должно быть развитие.

Покровский район Красноярска сотрудники между собой называют 13-м районом. Все трое работают здесь больше двадцати лет и многих местных знают в лицо.

— Сейчас район считается спокойным. А в начале двухтысячных тут на каждом пятачке был свой движняк, — говорит прапорщик, глядя на сквер имени Чернышевского. — У «Волны» собирались и на «молочке» (названия магазинов. — Прим. авт.). Чужой заехал — оберут, разденут, побьют. После девяти автобусы не ходили. Таксисты ехать отказывались.

Он ностальгически посмотрел куда-то вдаль и неожиданно добавил:

— Зимой красиво было. Деревья в инее, кусты высокие, ничего не просматривалось. Сейчас всё выгрызли зачем-то.

— Не, ну парк сделали нормально. Аккуратно. Просторнее стало, — с другого конца сквера откликается лейтенант.

— Я правильно понимаю, что сейчас может поступить какой-то вызов, а там вдруг убийство?

— Сейчас может поступить какой-то вызов, а там вдруг шум.

— Вас бесят жалобы на шум?

Полицейский не успевает ответить, как снова срабатывает рация:

— Абытаевская 33, шумят соседи, крики, драка. Сообщение анонимное, — произносит уставший женский голос.

Анонимные звонки — отдельная категория бессилия. Почему они вызывают столько раздражения, мы увидим около четырех утра.

Прежде чем подняться, патрульный прикрепляет к информационному стенду на первом этаже объявление о привлечении сотрудников. (Подобное объявление появлялось на днях и в моем подъезде, но не провисело больше суток, вместо него — информационный буклет от УК. — Прим. авт.).

Поднимаемся на седьмой этаж. Дверь открывают сразу. В подъезд вываливается толпа подростков. Поперек всех — нетрезвый молодой якут с голым торсом.

— Что-то лицо у тебя знакомое, — говорит полицейский одному из молодых людей в толпе и, видимо, вспомнив, кто перед ним, добавляет. — О! Привет! На Перенсона же ты живешь, — вспоминает пэпээсник, здоровается за руку с парнем, у которого только начала отрастать бородка. — Че, как у тебя дела? Че с той девчонкой? — продолжает полицейский.

— Да я с ней больше не общаюсь, — улыбается парнишка.

— Вот и правильно! Вот это ты молодец! — завершает светскую беседу патрульный.

Нас впускают в квартиру. Внутри десять человек, практически все столпились в коридоре: кого-то тошнит в туалете, кто-то безуспешно пытается подняться с пола. Патрульный быстро определяет собственника — это тот самый полуголый парень, его зовут Максим, ему 20 лет.

— Максим, пройдем на кухню, — воскликнул полицейский и бодро прошагал вглубь квартиры. Те, кто еще в состоянии, начинают спешно ретироваться.

Разошедшаяся толпа позволяет разглядеть квартиру. Это маленькая однушка. На кухонном столе пустая бутылка из-под дешевой водки. Еще две таких же — под столом. В жилой комнате диван без постельного, два грязных тканевых матраса на полу и небольшие кучки носков. С каждым шагом мои ботинки все сильнее прилипают к полу. Пахнет потом, спиртом и чем-то кислым.

Патрульный усаживается на стульчик посреди кухни и пытается взять объяснения с Максима. Рядом на табуретку присаживается Танюша.

Танюша в два с половиной раза ниже полицейского. Это сильно пьяная и агрессивная молодая девушка. Чтобы не упасть, она держится за лейтенанта, периодически выкрикивая что-то благим матом.

Время от времени патрульный акцентирует ее внимание на том, что лучше руками все же никого не трогать, но, похоже, Танюшу это только раззадоривает.

— Танюша, да не трогай же ты б*** (блин) его, — пытается одернуть ее подруга Стася.

— А ты н*** (нафиг) снимаешь, дебилка е*** (чертова), я те щас врежу, — обращается Танюша уже ко мне и отправляется на поиски своей куртки.

Взяв с Максима объяснения, полицейские аккуратно между делом убеждают Танюшу и Стасю разойтись по домам. С облегчением выдыхают — значит, возвращаться по этому адресу сегодня уже не придется. Компания из трех нетрезвых молодых людей погружается в лифт, а мы с патрульными спускаемся по лестнице.

Выходим из подъезда и видим, как Танюшу пытаются оттащить уже от водителя патрульного авто.

— С нами поедешь? — обращается к ней полицейский.

— Поеду! А че нет! Да н*** (нафиг) ты меня держишь, дебил е*** (дурацкий), — кричит Танюша и через пару минут получает-таки от Стаси оплеуху.

— Пожалуйста, простите, она просто пьяная, вот и матерится, мы не можем ее успокоить, — жалобно бормочет Стася, заглядывая в глаза полицейскому.

Пока Танюшу усаживают в спецотсек, Стася очень просится поехать с нами. Полицейские отказывают, называя адрес отдела. Видимо, поняв, что других вариантов нет, Стася встает стеной перед машиной ППС и, расставив руки, во весь голос кричит:

— Мусора е*** (дурацкие)!! Что ж, теперь и у полицейских нет выбора.

Стасю ведут в спецотсек к Танюше.

— Его тоже с нами, — говорит Стася, тыча рукой в Максима.

— Можно я с вами? — спрашивает Макс.

Пока мы добираемся до отдела, Стасю укачало. Она призналась, что беременна.

В отделе полиции в центре Красноярска две камеры. Обе заняты: в одной спит должница — пожилая грузная женщина, в другой сопит мигрант — его ботинки стоят снаружи камеры. В них шнурки, а с ними внутрь нельзя, чтобы избежать попытки суицида.

Пока на 20-летнюю Танюшу оформляли протокол за мелкое хулиганство и выписывали штраф, выяснилось, что в 2024 году она уже получила уголовное наказание по статье 115 «Умышленное причинение легкого вреда здоровью». Спустя полтора часа, когда всё закончилось, я стала случайным свидетелем трогательного разговора.

— Потому что меня всё бесит, — возмущается и психует Танюша у крыльца отдела полиции.

— Ну так не бесись, я же вот не бешусь, — на три тона тише, почти по-отечески, говорит ей пэпээсник, которого еще два часа назад она крыла матом. Он старше ее примерно на двадцать лет. Они стоят вдвоем под фонарем, на улице три часа ночи, падает снег.

— Ну что от меня хочешь? Чтобы я сказала: «Прости, пожалуйста»? Ну я не могу так, если меня бесит.

— Ну ты не ругайся, я же не ругаюсь. Ну че начинается: «бесит — не бесит», ну ты просто не бесись.

— Ну если твои коллеги меня бесят…

— Ну не общайся с ними, значит. Вот я с тобой общаюсь, и ты меня вообще не бесишь, — мягко говорит патрульный.

— Ты меня тоже не бесишь, — голос Танюши внезапно становится теплее и мягче.

— Ну вот видишь, мы с тобой нормально общаемся, так можно разговаривать со всеми. Иначе в какую-нибудь передрягу попадешь такими темпами, и ищи свищи потом.

На улицу выходят Стася и примчавшийся, уже одетый Макс. Они подхватывают Таню под руки, всех благодарят и уходят. Через пять минут Танюша возвращается и просит у пэпээсника номер телефона. Он не дает. Танюша попыталась стрельнуть сижку, но, получив второй отказ, упорхнула в ночь.

03:00. Первый вызов не в частный сектор, а в новостройку.

У шлагбаума нас встречает беременная Алина. Розовая куртка, дрожащие руки. 35 лет.

— Он кричал: «Сейчас я тебе лицо разобью». Я на седьмом месяце. Мне страшно.

В квартире душно. Муж делает вид, что спит. В соседней комнате подросток.

 — Сейчас актера включит, — тихо говорит Алина.

 — Николай. Давай без этого, — наклоняется над кроватью сотрудник. — Ты же слышишь нас. Вставай.

 — Они же заберут его? — спрашивает Алина и закрывает дверь в комнату. Тише добавляет, — Если они его не заберут, мне капец.

Из-за двери:

— Кто тебя ударил, ты че? Пойдем с женой разбираться.

— Я никуда с вами не собираюсь идти. Вы меня только что ударили по жопе, — неожиданно бодрым голосом отвечает мужчина, по видимому, и есть Николай.

— Чем тебя ударили?

— Ну вы не били меня?

— Нет.

— У меня камера дома стоит. Я сейчас вас на форум выложу.  Я на вас заявление напишу.

— Отлично. Встаем.

Алина почти плачет:

 — Главное, чтобы мне поверили. Он выпил, начал кидаться. Я испугалась. Ребенок уже толкается. Он подлетел ко мне, плюнул. Я позвонила на эмоциях, со страху. Потом хотела отменить, но сказали — уже нельзя.

Она опирается локтями на колени, закрывает лицо руками и начинает плакать. Из комнаты доносится: 

— Она беременная, у нее гормоны играют. Что вы от меня хотите? Мы сами разберемся. Пусть участковый приходит. Я на вас напишу, что вы меня ударили ладошкой по заднему месту. И еще напишу, что вы мне дубинку хотели в задний проход засунуть.

— Ваша фамилия? — спрашивает сотрудник.

— Я Путину напишу! Пришел, ударил меня по жопе, а я дома лежу, сплю. Вот это что за красное пятно, н*** (нафиг)?

 — Не надо мне показывать, — отвечает полицейский.

Алина поднимает на меня глаза: 

— Когда у меня было шесть недель беременности, он пошел за алкоголем и пробил мне голову. Встал в стойку. Я из другого города. Я даже не понимаю, куда мне уходить. Я и так иногда в машине ночую.

Из-за двери продолжает кричать Николай: 

— Я жену рубцую, а ты пришел меня рубцевать? И чем мы отличаемся? Я после работы пришел, отпахал смену, лег спать. А жена тут вольтов гоняет. Я ее не трогал. Мне уже 50. Я мастер бытовой техники. Жена за рулем, она меня возит. Она просто устала, психанула и вызвала вас. Ребенок в комнате спит — это вообще ее личный.

— А почему вы его возите? — спрашиваю Алину.

— Он прав лишен. За пьянство, — пожимает она плечами.

Пока патрульные пытаются уговорить Николая встать, Алина рассказывает, что конфликт начался три часа назад: муж придирался к тому, как она ведет машину, в темноте она плохо видит, слово за слово — ссора.

— Я извинилась несколько раз сразу. А дома он ушел в туалет, выпил, потом подлетел ко мне и сказал, как ему охота дать мне по лицу, вроде ничего такого. Но так как у меня повышенная угроза выкидыша и он уже бил меня, я со страху позвонила вам, простите.

— Короче, я никого кошмарить не буду, уйдите только. Чего вы от меня хотите? 51 статья Конституции — не слышали? Отстаньте от нашей семьи. Какие объяснения? Я что, сумасшедший что-то писать? У нее есть ключи от машины, пусть туда идет, если боится! — кричит Николай.

Полицейские выходят к нам.

— Квартира чья?

— Аренда. Договор на него.

— На одного?

— Да. Не знаю, он почему-то так решил.

В эту минуту из комнаты выходит Николай. Увидев меня, оживляется:

 — О! Я сейчас вот девушке покажу. Хотите посмотреть?

Не успею я открыть рот, чтобы сказать: «Нет», как Николай резко стаскивает с себя штаны, поворачивается спиной и наклоняется.

— Посмотрите, чтобы потом претензий не было. Вот, мне нанесли телесные повреждения. Видите красное пятно?

Я мотаю головой.

— Как не видите? Вот здесь, две отметины. Я сейчас сфотографирую.

Он уходит в ванную фотографировать свои ягодицы.

Полицейский спрашивает Алину: 

— Заявление будете писать?

— Я боюсь… Простите. Он же потом меня убьет. Я всё понимаю. Ну вот такая я трусишка, — она снова начинает плакать.

Николай выскакивает из ванной и показывает мне фото.

— Можно сфотографировать? — спрашиваю я.

— Да-да-да, конечно! — радостно отвечает Коля.

Мы все, кроме Николая, выходим в подъезд — в квартире нечем дышать.

— Без заявления мы даже забрать его не можем, — объясняет сотрудник. — Нет состава. Слова — это слова. Он говорит, что не бил. Вы говорите, что угрожал. Нужно заявление.

Алина плачет.

— Он меня убьет, если я напишу.

— Мы не можем превысить полномочия. Забрать его без основания — потом отвечать нам. Мы приехали помочь, но вы должны принять решение.

Он говорит устало, слегка раздражительно:

— Вы же сами не оставляете нам права выбора. Мы по сути приехали как пугало: покошмарили как смогли, словесно, развернулись, уехали — а вы остались с той же проблемой, только уже один на один.

— Вы думаете, мне надо от него уходить?

— Смотрите, то, что он вам угрожает, — это попытка вас потерроризировать, вызвать на эмоции. Всё, что касается телесных повреждений, незамедлительно сообщайте в полицию. В обязательном порядке. Пишите заявление, указываете, что он причинил вам телесные повреждения и вы испытали физическую боль. Именно в такой формулировке. Нам этого достаточно, чтобы его задержать, оформить материал. Ему хотя бы штраф вынесут.

Он продолжает:

— Если это будет повторяться, статью можно переквалифицировать в побои. Потом — в истязание. А это уже уголовная ответственность. За это можно реально присесть. Я почему вам это говорю: когда человек испытывает страх, он забывает, что у него что-то болит, начинает теряться. Или резко меняет решение. Вот как вы сейчас.

Следующие двадцать минут сотрудники выясняют у Алины ее финансовое положение, уточняют, кто участковый, подробно инструктируют ее.

— Я попросил, чтобы с вами связался участковый. Пройдемте в квартиру.

— Я боюсь, что будет хуже, если я опять с вами зайду. Я лучше пока тут посижу.

— Нет. Мы зайдем вместе. Я ему кое-что скажу, и мы уйдем. А вы останетесь дома.

Полицейские отвели Алину домой, через час девушка написала мне, что все равно сидит на лестничной клетке. Ждет, пока муж уснет.

В следующий час нам предстояло отыскать в подъезде «потерявшуюся» старушку. Анонимная соседка сообщила, что видела на этаже какую-то бабушку — «вдруг ей нужна помощь». Дверь в подъезд заявительница не открыла, домофон отключила, а телефон для обратной связи не оставила. Тот самый анонимный вызов. Просто: «Разберитесь».

Чтобы попасть в подъезд в 4 утра, понадобилось 45 минут.

— Можете мне объяснить, почему вы именно в ППС пошли работать?

— В конце 90-х где стабильность была? — В милиции. Сильно нигде тогда не платили. Ну и работа была интересная. Плюс стопроцентный больничный. Соцпакет, льготы, пенсия по истечении 20-ти лет. И на тот момент еще давали служебное жилье, — отвечает один из полицейских.

— Его и сейчас дают, надо только в очереди отстоять. Это просто мы высоко уже взлетели, свое собственное жилье хотим, — добавляет другой.

— Вы сказали, что работаете уже 25 лет, почему же на пенсию не уходите? — спрашиваю я у одного из них.

— Хочу застать времена, когда что-то изменится.

— А что должно измениться?

— Ну, например, отношение у людей. Раньше вот нас больше уважали. Само слово то какое было — «милиция», это же буквально «милые лица», — констатирует патрульный.

— Ну и работало раньше у нас в отделе больше человек, — продолжает сотрудник. Район был полностью закрыт патрулями. За угол завернул — и вот уже наряд. (Летом 2025 года полиция Красноярского края сообщала о нехватке в ППС 34,7% сотрудников — Прим. Ред.).

 — Так уровень преступности же снизился.

— Да просто сейчас уже шапки норковые не воруют и мобильники из рук не выдергивают. Редкий дурак это сделает, — включается в беседу третий. — Сейчас в основном наркота и мошенники.

— Вы представляете, сколько вызовов на нас валится без реального состава преступления? И все равно каждую ситуацию мы разбираем на месте.

Словно в подтверждение этих слов приезжаем на конфликт нетрезвых пассажиров с таксистом. Выясняется, что водитель, подъезжая на адрес, прибыл не к тому подъезду. Пока ехали, завязалась перепалка. Каждая из сторон конфликта вызвала полицейских. 40 минут выслушиваем на морозе пассажиров, уверенных, что водитель — наркоман. Еще 20 минут — самого водителя. И еще 20 минут — на оформление объяснений.

— Простите, я не очень понимаю: а полиция-то им зачем нужна была? — спрашиваю я у полицейских, стуча зубами от холода.

— Ну как зачем? Одним надо, чтобы людей прогнать, другим надо, чтобы в отместку что-то наговорить. Просто поговорить надо друг с другом, а у самих не получается, — объясняет лейтенант.

Еще один вызов — ночной клуб. Мужчина 46-ти лет в леопардовых плавках, торчащих из-под разорванной ширинки, потерял в клубе телефон. Обратно в заведение его не пускают из-за того, что сильно пьян.

Вишенкой на торте ночного абсурда стала Надюшка. 05:00, деревянный барак, пьяные женщины не могут открыть дверь. Оказывается, одна из них побита мужем, он сбежал.

— Ну, девушка, мы не замочных дел мастера, — говорит через дверь патрульный.

— Я понимаю, что вы не замочных дел мастера, но я думала, наша полиция нас сбережет, да?

— Ну да, вы сейчас в безопасности за закрытой дверью.

— Ладно, хорошего дня. Мужчина, а вы замуж… вы женаты? Я красивая, молодая.

Через 15 минут патрульные получают повторный вызов туда же — женщине за дверью так понравился голос лейтенанта, что, справившись с замком, она жаждала увидеть полицейского вживую.

Около 6 утра мы наконец выдвинулись в сторону отдела. В оставшиеся до конца смены пару часов патрульным предстоит отписать стопку бумаг — отдельно по каждому вызову за эту ночь. Наш рейд состоялся с четверга на пятницу; по выходным вызовов гораздо больше.

— Это же действительно призвание. Бывает и по 23 вызова за ночь, терпеть всякое приходится, но если даже из 23 хотя бы одному действительно помог, а 22 — всякая грязь и ерунда, то уже не зря свой хлеб кушаешь, — написал мне после смены один из начальников центрального отдела полиции, когда мы обсуждали итоги ночи.

Только вот за эти двенадцать часов вместе я ни разу не видела, чтобы пэпээсники ели… и хотя бы попили.