«Муж подарил диадему. И я ее носила на лысине»: красноярка борется с агрессивным раком груди — о чем она предупреждает всех

Рак молочной железы — один из самых распространенных в Красноярском крае. По данным онкодиспансера имени А. И. Крыжановского, в 2024 году зарегистрировали 1897 случаев заболевания. При этом процент пациенток, у которых этот рак обнаружили на первой и второй стадиях, составил 78,2%.

32-летней Екатерине Дейнеге поставили диагноз в начале 2025 года — рак оказался агрессивным. Девушка уже перенесла операцию, химио- и лучевую терапии и вышла в стадию стабилизации. Сейчас она продолжает лечение и учиться жить с новой собой. Екатерина согласилась поделиться с редакцией NGS24.RU своим опытом борьбы с этим заболеванием. Почему важно обследоваться, даже если все хорошо — в материале журналистки NGS24.RU Полины Бородкиной.

Первые мысли о раке у Екатерины появились в феврале 2025 года. Вечером девушка принимала душ и нащупала что-то плотное в груди.

— Как будто какой-то плоский камешек, — вспоминает она.

Екатерина медлить не стала и уже утром следующего дня стояла перед онкологом. УЗИ, пункция и, к сожалению, неутешительный результат.

— Уже утром я позвонила в частную клинику. Спросила, когда ближайшее свободное время у онколога. Они сказали, что можно приехать через час. Он пальпировал и сказал, что это, вероятнее всего, просто ткань молочной железы, но все равно отправил на УЗИ. На УЗИ посмотрели и сказали, что что-то есть, но это не рак. Но тогда они, к счастью, взяли пункцию. То есть это не трепанобиопсия, а небольшое количество ткани опухоли. И через три дня пришел результат, что есть наличие атипичных подозрительных клеток. И тогда врач сказал мне, что лучше идти с этим в государственную больницу. Потому что это будет очень дорого делать у них.

Чтобы получить направление на биопсию в краевой онкодиспансер, Екатерине пришлось собрать целую кипу бумаг.

— КТ, МРТ, УЗИ, МСКТ и не только. Обследуют весь организм от и до, чтобы понять, есть ли еще подозрительные очаги или метастазы. И тут либо у вас есть деньги, и вы идете делать это все платно, либо вы сидите и ждете своей очереди. И мне приходилось через заведующую поликлиники приходить и выпрашивать квоты, потому что терапевты говорили: «Через месяц». Она говорила: «Молодая женщина с подозрением на онкологию, какой месяц?»

То, что произошло после, повергло девушку в шок.

— Когда делали биопсию под контролем УЗИ, увидели, что есть еще одна опухоль в той же груди. Три онколога пальпировали меня и не почувствовали ее, потому что она находится в таком месте. И на первом УЗИ ее тоже не увидели. Я ждала результат биопсии 17 дней. Все это время я сходила с ума. Через 17 дней мне сказали: у вас рак, — говорит Екатерина. — Я знала, что так будет. Потому что первая биопсия показала наличие атипичных клеток, ну, а что это, собственно, еще? Но все равно до последнего надеялась, что это фиброденома. Никогда не забуду этого, потому что это был день рождения моей мамы. 31 марта я звоню и рассказываю, что у меня рак второй стадии.

Екатерина не стала скрывать диагноз и от друзей.

— Мне кажется, это та история, когда надо не выходить из дома, чтобы скрывать ее. Потому что ты начинаешь носить парик, периодически выглядишь болезненно. Я понимаю, что каждый проживает это по-разному. Кто-то не хочет рассказывать и имеет на это право. И при этом понимаю, что люди часто не хотят говорить об этом, чтобы не вызвать чувство жалости. Но я не видела жалости в свою сторону. Было сопереживание. Спрашивали, как я чувствую себя, но жалости, к счастью, я не встречала, наоборот, если кто-то узнавал, то просто удивлялись.

Снова анализы. И вот Екатерина уже стоит перед комиссией, которая выносит окончательный вердикт.

— Они смотрят, чтобы понять, какая будет операция, нужно ли перед ней принимать лекарство, чтобы опухоль уменьшилась, или можно сразу прооперировать. И они сказали, что можно сделать секторальную резекцию, то есть вырезать только сами опухоли с небольшим количеством прилегающей ткани и сохранить саму грудь.

Вечер. Палата. День перед операцией. И один на один с мыслями. Екатерина расплакалась.

— Это была весна. Окна выходили на Татышев. Все серое, грязное. Именно тот вечер был такой тяжелый. Вот это ощущение неопределенности. Оно было в моменте. И я заплакала, — признается девушка. — За весь период лечения это был самый страшный день, потому что мне два дня назад сказали, что у меня рак, а сейчас уже начинается самое активное. Мне было страшно, потому что это была моя первая операция в жизни. Я очень боялась наркоза. Кроме рака, у меня ничего нет. Я абсолютно здорова во всех остальных отношениях.

40 минут на операционном столе и еще два часа под наблюдением в реанимации — врачи следили за состоянием Екатерины, потому что, как уже упоминалось выше, это был первый в ее жизни наркоз. И было непонятно, как она может отреагировать на него. Но, к счастью, все обошлось.

— Мне удивительно хорошо сделали операцию. Несмотря на большое количество вырезанной ткани, грудь осталась практически такая же. Она немного уменьшилась, преимущественно в верхней части, — рассказывает девушка. — Пару дней мне было не очень хорошо после наркоза, немножко шаталась, ходила по стеночке, а потом нормально. У меня очень долго болела рука со стороны операции, но к моменту выписки у меня уже все было разработано и нормально шевелилось.

На 12-й день девушку выписали. Однако одной операцией дело не закончилось.

Дальше — химиотерапия. Четыре курса с перерывом в 21 день. И побочные эффекты.

— На следующий день я проснулась в пять утра от сильной тошноты. А мне нужно было съездить и сдать анализы после химии. Я ехала в такси с пакетом. Артем (муж Екатерины — Прим. Ред.) предупредил водителя. Водитель очень спокойно отнесся к этому, но все обошлось. Мне поставили противорвотный укол, и я еще запаслась этими инъекциями. Артем постоянно ставил их мне. Я помню, что у меня появилась сыпь. Это тоже частый побочный эффект от препарата. И была температура, но невысокая, держалась несколько дней.

Выпадение волос — еще побочный эффект химии. Екатерина не стала ждать этого, взяла машинку и попрощалась со своим кудрявым каре.

— Момент потери волос дался мне достаточно легко. Я сделала первую химию. Они еще не начали выпадать. Но я все равно сбрила их к тому моменту, чтобы не вытаскивать их клочками, чтобы они не лежали по всей квартире. Это было без драмы и слез. Сбрила, да и ладно. Я начала практически сразу носить парики, потому что на тот момент мне не хотелось, чтобы это [отсутствие волос] вызывало вопросы. Честно говоря, мы все-таки живем в городе, где это обращает на себя внимание.

В тот же день волосы сбрил и Артем. Таким жестом он хотел поддержать свою жену.

— Изначально у нас не было такого в планах. Его спрашивали: «А вот когда Катя потеряет волосы, ты будешь бриться, чтобы ее поддержать?» Мы отнеслись к этому как: «А как это поддержит меня? Причем тут волосы Артема?» Но когда я брилась, он сказал, что это важно для него. Почувствовал, что он так хочет поддержать.

Но это не все. Артем также не пропустил ни одну химию Екатерины, хотя ему было непросто.

— Ментально ему очень тяжело давалось ходить со мной в онкологию, но при этом, когда надо было, он был рядом. Я ходила раз в три недели — по понедельникам, и в эти дни он не ставил себе съемки (Артем работает фотографом — Прим. Ред.). Например, у меня был препарат, который может убивать нервные окончания в конечностях. Вроде как, это считается недоказанным, но все равно многие онкологи советуют держать в руках какие-либо охлаждающие элементы. Я брала хладагенты и держала их в руках и на пальцах ног. Артем проверял их и менял при необходимости.

А еще — начал ремонт, чтобы сделать квартиру еще уютнее к возвращению своей Кати после операции. Например, установил кондиционер, чтобы было легче переносить лечение в летнюю жару.

— А вот на этом фото я в диадеме, которую подарил мне Артем, чтобы я даже в таком виде чувствовала себя королевой красоты. И я ее носила на лысине, — показала нам Катя.

Химиотерапия… Слово, которое многие считают приговором. Даже те, кого рак обошел стороной. Екатерина не согласна с этим.

— Мне хотелось бы развеять миф, что химиотерапия — это обязательно будет очень тяжело и что умирают от нее. На самом деле это то, что организм способен вынести, — объясняет свою позицию Екатерина. — Здесь, наверное, еще надо уточнить: нельзя сказать, что вот эта химия очень тяжелая, а вот эта — очень легкая. Здесь все зависит от того, как человек перенесет ее, какие есть изначальные заболевания у него, потому что химия всегда бьет по слабым местам. Если есть хронические, то это будет тяжелее происходить.

Но Екатерина все равно считает, что этот период прошел легко для нее.

— Возможно, это странно прозвучит, но мне не нужно было искать силы. Они были, и я понимала, что мне нужно пройти лечение. И я делала все, что было необходимо для этого. Честно говоря, ментально это не было очень тяжело, я достаточно легко прожила этот период активного лечения. Он прошел и быстро, и насыщенно, и в этом процессе у меня было очень много того, что происходило в жизни параллельно, и это все было очень интересно. Поэтому я не скажу, что мне нужно было искать силы, из чего-то выкарабкиваться, искать смыслы. Нет, просто продолжала жить и параллельно лечиться. — сказала девушка. — У меня даже были силы двигаться. Во время химиотерапии не надо лежать — нужно двигаться. Это помогает легче переносить ее, поэтому я двигалась много и было еще легче от этого.

Там, где химия, там и лучевая с гормональной терапии.

— Радиотерапевт сделал разметку на мне, с которой я ходила до конца терапии. Это 19 сеансов по пять раз в неделю, в выходные — перерыв. Это не больно, но появляется ожог, похожий на тот, что остается после обгорания на солнце, — поясняет Екатерина. — Одновременно с лучевой началась и гормональная терапия. Ее назначили на пять лет, но скорее всего, продлят до 10, потому что сейчас есть тенденция к тому, чтобы продлевать ее для снижения риска рецидива. И еще потому, что рак агрессивный и гормонозависимый.

Сейчас Екатерине поставили стабилизацию — не ремиссию.

— Сейчас я нахожусь под наблюдением. Для того, чтобы поставили ремиссию именно с агрессивными раками, надо подождать некоторое время, чтобы он не прогрессировал. Потому что в течение первого года он может возвращаться.

Сейчас, когда закончилось активное лечение, Екатерина строит очень много планов. Она мечтает закончить ремонт в квартире, вырваться в какое-нибудь путешествие и найти работу — за два месяца, как все случилось, девушка уволилась с предыдущего места. А еще — учится жить с новой собой. После химии Екатерине ввели искусственный климакс.

— Я не так боялась операций, химиотерапии и лучевой вместе взятых, как искусственного климакса. Потому что мне 32 года. Ты на пике своей фертильности, а потом раз, и у тебя вообще нет половых гормонов. И это было шоком для организма и шоком в ментальном плане, что вот как будто бы раз, и все вообще по-другому. И как с этим жить, не очень понятно.

Плакала по поводу этого довольно много, но приходит смирение. Потому что понимаю, что у меня нет выбора, что если я откажусь от гормональной терапии, ко мне вернется рак. Все, что мне остается, это просто научиться с этим жить, научиться понимать свое тело в новых условиях, найти к нему подход. Я понимаю, что мне сейчас нужно гораздо больше усилий, времени, денег тратить на то, чтобы поддерживать свой организм здоровым, чтобы не развалиться в 32 года, чтобы не постареть, не располнеть и так далее.

И здесь большую роль сыграла поддержка мамы Екатерины.

— Она очень помогла мне с принятием климакса, так как она сама столкнулась с этим в силу возраста. В целом она была рядом все время. И сейчас спасибо маме за то, что она относится ко мне как к здоровому человеку, что она не жалеет меня, что мы проводим с ней время так, как проводили и до этого. Сейчас она рядом именно со мной, как в обычной жизни, в которой рак, конечно, все еще есть, но уже не в том объеме, не в той мере, в которой он был еще пару месяцев назад, — говорит девушка. — А еще меня очень поддержала моя свекровь Наталья Борисовна. Она постоянно была рядом и находила правильные слова, помогающие настраиваться на борьбу.

Естественно, вопроса о детях пока не стоит. Но Екатерина не видит проблемы в этом.

— Мне сказали, что стоит заморозить яйцеклетки перед лечением, но я не сделала этого, потому что у меня агрессивный рак. И у меня просто не было времени заниматься этим. Во-вторых, рак гормонозависимый, заморозка яйцеклеток — это еще дополнительная гормональная стимуляция, я побоялась.

Так как я в искусственном климаксе, сейчас я не могу родить ребенка. Хотя последние исследования показывают, что спустя минимум полтора года приема антигормональной терапии можно приостановить эту терапию, чтобы родить, а потом снова продолжить. Если я захочу, у меня эта возможность есть. Сейчас в перспективе выйти в ремиссию, добиться устойчивого нормального состояния здоровья, а потом уже решать эти вопросы. Хотя мы обсудили с Артемом, что если мы захотим детей, то мы в целом рассматриваем усыновление.

Также пришлось отказаться от физической нагрузки.

— Я занималась боксом до всей этой истории. Недолго, но мне очень нравилось. Но это не тот бокс, где спарринги. Мы занимались с грушами, еще было очень много интенсивной нагрузки, силовой, кардио. Это были такие тренировки, с которых я выползала. Сейчас мне это уже нельзя. Сначала был торг, что будет можно. Я ходила, спрашивала у врачей: «А, может, будет можно?» Но все-таки нет, нельзя, я не смогу к этому вернуться. Очень переживала из-за этого. Потому что удаляется некоторое количество лимфоузлов, то есть У меня нет риска лимфостаза, который при большом количестве удалённых лимфоузлов, но он все равно еще остается. И вот там нельзя именно вот эти интенсивные ударные нагрузки. Сейчас я уже приняла это и нашла другие виды физической активности, которые мне нравятся. Я хожу на бачату с мужем.

А еще Катя любит экспериментировать со стилем.

— Раньше у меня было стремление соответствовать конвенциональным стандартам красоты, потому что у меня, скажем так, не самая стандартная внешность, и меня буллили в школе, но это не суть. Не хочется говорить об этом, тема закрыта, травмы нет, просто остался вот этот паттерн поведения, что хочется нравиться людям, чтобы они не отвергали меня, поэтому я стремилась подчеркивать женственность. Я начала отходить от этого пару лет назад.

В отделении химиотерапии можно взять шапочку, чтобы прикрыть лысую голову. Их шьют волонтеры и раздают бесплатно. Это большое дело. Но я эту шапочку брать не стала, потому что на мне она сидела так, что сразу становилось понятно, чем я болею. Мы с Артемом так и прозвали их — «раковые шапочки». Но многие женщины выглядят в них отлично. Я же решила обыграть лысую голову иначе — носила парики, а в жару надевала тюрбаны и составляла с ними образы в стиле бохо.

Еще больше переживаний пришло, когда начали отрастать волосы.

— У меня закончилось активное лечение. И пока я ходила в онкологию, там все такие же, и ты не обращаешь внимание на это, тебе комфортно и спокойно. А когда возвращаешься к обычной жизни, тут все красивые, эффектные, с волосами, и в этот момент я испытывала дискомфорт. Но я принципиально решила перестать носить парик, даже когда там был вот этот странный короткий ежик. Потому что понимала, что мне нужно очень много времени, чтобы отрастить их до той длины, которая мне будет нравиться, в которой мне будет комфортно. И я не хочу не принимать себя весь этот период, что мне нужно научиться сейчас жить с короткими волосами.

Сейчас я не загадываю, потому что гормональная терапия может плохо сказываться на качестве волос. Я посмотрю, что будет отрастать. Я уже присмотрела короткие стрижки, для которых надо отрастить хотя бы хоть какую-то длину, потом попробовать посмотреть их. Я буду смотреть, а вдруг будет какая-то короткая стрижка, которая мне так понравится, и я захочу остаться с ней. А может, буду смотреть, как они будут отрастать, и уже в процессе адаптироваться.

И напоследок…

Екатерина советует не пренебрегать медицинскими обследования, даже если все хорошо. Девушек и женщин она настоятельно просит пройти УЗИ молочных желез.

— Если говорить о раке груди, то эта история, где молодым женщинам нужно взять все в свои руки. Да, есть маммография, которую в лучшем случае проводят с 35 лет, но она нерезультативна для молодых женщин из-за высокой плотности молочной железы. Здесь подойдет только УЗИ, которое нужно делать самим. Потому что молодых женщин не относят к группе риска. Я разговаривала об этом с девчонками, которые говорят: «Отправьте меня на маммографию». А им говорят: «А зачем тебе, ты молодая». И не говорят при этом: «Сделай УЗИ». Потому что у меня маммография тоже не дала никаких патологий. А когда ты заметишь, что что-то не так, зачастую бывает уже поздно.

Октябрь — месяц борьбы с раком молочной железы. Я надеюсь, что это правда кому-то будет полезно и простимулирует сходить и сделать УЗИ. Я сказала бы, не заморачивайтесь конкретно на раке груди, а делайте чекапы всего организма, потому что грудь — это орган, который находится снаружи, здесь еще можно нащупать. Если это где-то в другом месте, там, к сожалению, можно уже слишком поздно поймать.

Одновременно с этим девушка признается, что до рака, как минимум за два года до стычки с ним, не делала этот метод диагностики.

— Я, конечно, хотела бы знать, что спровоцировало, но у онкологов нет ответа на этот вопрос. Забивать себе голову, может быть, даже найти какую-то причину, чтобы начать себя винить, а смысл?