«Шум расстегивания ремня и боль». Изнасилование в детстве и 20 лет на наркотиках — откровения матери четверых детей из Красноярска

Ирина — наркоманка с 20-летним стажем. Часть жизни она провела в детском доме, часть — по психлечебницам, часть — в исправительной колонии. С 12-ти лет спала за наркотики, в 15 — впервые вышла замуж. А до этого на пятом году жизни пережила изнасилование. Про свой путь она захотела рассказать открыто, потому что надеется, что для кого-то это может оказаться важным. Корреспондент NGS24.RU Светлана Чернушевич встретилась с женщиной и выслушала ее историю.

Панельная 9-этажка в спальном районе Красноярска. Из подъезда вот-вот должна выйти Ирина. Встретиться в понедельник мы договорились еще на прошлой неделе, а утром в день встречи женщина внезапно перестала отвечать на звонки. Передумала? Но за полчаса до предполагаемой встречи Ирина все же вышла на связь, извинилась: «У маленького режутся зубы. Почти всю ночь не спали», и заверила, что все хорошо, и можно приезжать. Женщина пообещала нас встретить — домофон не работает. И вот, дверь подъезда, наконец, открывается, и крепкая улыбающаяся брюнетка в удлиненной белой футболке приглашает нас в дом: «Заходите скорей, пойдемте».

Разуваемся в тамбуре, чтобы не тащить грязь в дом, и заходим в квартиру. В прихожей нас встречает дочь Ирины, она сразу начинает болтать обо всём подряд.

— Это мой рюкзак, это моя шапка, а это тоже шапка, а это пакет, а это мамино, — тараторит девочка трех-четырех лет.

Вижу кошачье царство на стене, спрашиваю: «Ты любишь Хэллоу Китти?».

Девочка кивает и сразу начинает хвастаться колечком с единорогом.

— Кстати, иди сюда, — кричит Ирина дочери из комнаты. — Вчера сережку-то потеряла. Хорошо я ванну мыла — нашла.

Мама аккуратно возвращает пропажу на место и оборачивается к нам: «Сюда [в комнату] или на кухню?» Решаем, что на кухне общаться будет удобнее — садиться на чистую постель в уличной одежде не хочется, а комната у семьи одна.

Перед тем как начать разговор, нужно определиться, будет ли наше интервью открытым или анонимным. Женщина, особо не задумываясь, отвечает, что упоминать ее имя и публиковать фотографии можно открыто. «Часто люди просят какой-то анонимности. В этом ничего такого нет, — говорю я Ирине. — Вам все же открыто хочется?».

— В жизни я очень многое прошла, — отвечает Ирина. — И я думаю, что есть мамочки, которые… Вот они упали и думают, что все уже — нет обратного пути. А обратный путь есть.

С согласия Ирины, ее историю мы публикуем открыто, все упоминания имен детей женщины в тексте заменены на [дочь] и [сын].

— Какая я три с половиной года назад была. Я умирала на глазах. Я была 30 килограммов. Я была в жестоком употреблении. Это наркотики, алкоголь, — начинает свой рассказ Ирина. — Я занималась проституцией. Ну, как проституцией, спала за наркотики — считается, что это проституция. Я употребляла, я довела себя…

Ирине 33 года, из них больше 20 она употребляла токсические вещества и наркотики. Начала в 10 с клея, после перешла на бензин, а в 18 в ее жизнь вошли соли. Ирина не употребляет около 20 месяцев. В комнате спит ее шестимесячный сын, рядом кружится дочь — в сентябре ей исполнится четыре года.

— В 32 недели мне мужчина, с которым я жила, говорит: «У тебя в животе кто-то шевелится». Я даже не понимала, что я на 32 неделе беременности.

Тогда Ирина вот-вот должна была ехать на реабилитацию, но, узнав, что она в положении, ее отправили в кризисный центр для мам.

— В 21-м году, мы ещё на Вильского были, она пришла к нам за помощью, — вспоминает Юлия Доронина, директор «Дома матери». — Мы слышим, что кто-то возле центра с таксистом ругается из-за того, что денег нет, я говорю: «Ой, наверное, к нам». Я заплатила за нее, и вот она попала к нам — рассказала, что у нее проблемы с употреблением, что она беременная, что у нее нет документов, и что вообще все в жизни плохо. Ну, стали работать.

Чужие люди к Ирине отнеслись лучше, чем родные сестры, которые, на тот момент, ее жизнью интересовались мало.

— Они от меня просто отказались. А тут какие-то люди меня и накормили, и одели, — вспоминает Ирина. — Начали заниматься моими документами, потому что документов вообще никаких не было — они мне не нужны были в том образе жизни. Меня это очень впечатлило. Но я всё равно начала [употреблять]… Мне дают деньги на паспорт — госпошлину платить, а я просто беру и иду наркотики покупаю, и употребляю там. С пузом хожу и употребляю. И употребляю до такой степени, что за мной скорая приехала — кто-то позвонил, видимо, что я в таком состоянии.

— И всё, меня везут в психушку. В психушке меня не могут держать, и не знают, кому меня передать. И они [«Дом матери»] приезжают опять меня забирают, — вспоминает Ирина. — Они меня забирают, и тут я понимаю, что мне вот-вот рожать — буквально через 3−4 недели. Они мне сделали паспорт. Я родила [дочь]. Мне её отдали в роддоме. [Девочка] родилась абсолютно здоровой, несмотря на все мои гулянки и употребления.

Мимо нас пулей проносится дочь Ирины, делает кружок по кухне, и под «Я стучу по батареям» в исполнении фиксиков вновь удаляется в комнату, давая нам с Ириной еще чуть-чуть пообщаться.

— Но, конечно, я ушла из «Дома Матери». У них же есть своё время, когда они людей не могут больше держать. Но они уже поняли, что я начну опять употреблять, — констатирует факт Ирина. — И всё. Я начинаю опять употреблять, начинаю жить с зависимым. Его принимают в Лесосибирске с большим весом. Я на больших кумарах. Приезжают Юлия Викторовна с Владой Владиславовной [представитель реабилитационного центра — Прим. Ред.], и культурненько отправляют меня в Новороссийск на реабилитацию.

— Вот, я прохожу реабилитацию в Новороссийске, — Ирина вздыхает. — Прохожу я реабилитацию в Новороссийске, знакомлюсь там с мужчиной, забеременела от него. Ну и кому мне звонить? — Юлии Викторовне. Звоню, говорю: «Юлия Викторовна, …». Она говорит: «Ну покупай билеты и езжай домой». Приехала опять в центр, всю беременность там прожила опять. Помогли мне. Вот сейчас с мая месяца живу уже сама.

— Вообще у меня все началось, когда я была у бабушки на опеке. Я начала употреблять клей. Это с 10 лет. Начался клей, бензин, подвалы, компании. Начала пить с 12 лет. Бабушка отказалась. Я попала к сестре на опеку. Сестра не смогла… Не было любви, не было заботы, и я ее искала в мужчинах такого статуса [в употреблении — Прим. Ред.], потому что им вообще без разницы, с кем спать, с кем таскаться, — Ирина разводит руками. — И вот я начала: с одним переспала, со вторым переспала. Какой-то маленький промежуток времени в их объятиях, в их заботе — наверное, мне нравилось это. И вот сестра меня отдала в детский дом. Почему отдала? Я к другой сестре в Березовку поехала перед ее днем рождения и вынесла всю квартиру — вынесла все золото, все вынесла, обворовала ее. Она меня хотела отвезти в Атаманово, в психиатрический диспансер, а меня там не взяли. Ну и все, она от меня отказалась, и я поехала в детский дом в Железногорске. Ну и все, там началось.

— Это сколько лет вам было?

— 13-й год. 12 лет. Я начала ездить сюда в Красноярск, заниматься проституцией. Работала на фирмах. Спала с мужчинами за деньги, — Ирина делает небольшую паузу и продолжает. — Приезжала в детский дом. Детский дом со мной не справлялся, они не знали, что со мной делать, потому что у меня были припадки, я кидалась на воспитателя. Они мне вызывали скорую, меня отвозили в психушку. Пролежу там два-три месяца, потом хожу камешки на земле считаю. И всё, и я познакомилась в психушке со своим первым мужем. Он там лежал по уголовному — его мама туда запихала, чтобы его не посадили.

Неиронично в этот момент по квартире разносятся строки: «Покажи, покажи, покажи мне любовь» в исполнении группы «Тату» — девочка в комнате смотрит тик-токи.

— Забеременела от него, и вот родился у меня в 15 лет мой первый ребенок, это [сын], который сейчас в этом же детском доме воспитывается, — продолжает Ирина.

Музыка не унимается, и как будто начинает кричать еще громче.

— И все, родила сына, у нас была свадьба хорошая. Муж очень бил меня. Он напивался, бил меня так сильно, и беременную. Он мне говорил, что он меня воспитывает, — вспоминает Ирина. — 15 лет мне было — я вышла замуж, в июне мне исполнилось 16, и в июле я родила. И вот, мне [в 18 лет — Прим. Ред.] дают квартиру двухкомнатную, улучшенку, по потере кормильцев, как круглой сироте, так как мы разнополые с сыном. Ну и тут мной заинтересовались, видимо, какие-то люди: «Будешь употреблять? Есть такой наркотик соль». Ну, синтетика вот эта. И все, употребила эту соль. В первые два раза нормально, а на третий раз я просто не понимала, что происходит, мне было так страшно — я боялась выйти из дома, у меня такие галлюцинации были… У меня забрали детей в тяжелом состоянии, я просто не кормила их — ну, я не понимала, как время пролетает, что со мной происходит. Три дня я просидела в шкафу, потому что мне было страшно.

— В шкафу?

— Это я сейчас могу понять, что со мной делали. Вообще, как это все пошло? До этого я познакомилась с мужчиной, ему 39 лет, я забеременела от него, он приходит ко мне на восьмом месяце и говорит: «Давай долю твою заложим, а я продам машину, и мы ее выкупим». Я пошла, и я не заложила ее, а я ее подарила — можно так делать, если квартира в социальном найме. То есть я просто подарила свою долю, а этот мужчина пропал, — говорит Ирина. — Он пропал, и приходит его друг меня успокаивает, и показывает мне вот этот наркотик соль — меня сводили с ума, я не могла выйти из дома, я боялась всего, я боялась детей, я боялась их покормить, я их не кормила, их забрали в очень тяжелом состоянии, я даже не поняла как, не помню, сейчас я даже не помню, как их забрали. И мне было настолько страшно, что я просто закрылась в шкафу на три дня, и, когда у меня уже онемели все мышцы, я просто выпала из него и сожгла эту хату.

На Ирину написали заявление за порчу имущества.

— И все, меня садят. Я отбываю срок, выхожу, и начинаю познавать город Красноярск.

В процессе беседы мы заметили, что Ирина, возможно, осознанно, не говорит о наиболее раннем этапе своей жизни. В своем рассказе о том «как все начиналось» она говорит об опеке бабушки, сестрах, детском доме, но ни слова о том, что было «до». А до этого, как нам рассказали в «Доме матери», были еще и родители. В какой-то момент мы все же просим Ирину рассказать и об этом этапе своей жизни — столько, сколько посчитает нужным.

— Я жила с мамой. Мама пила. Мы жили тут в Красноярске. У какого-то мужика. У меня это [воспоминание], знаете, как пришло? Во время употребления. Я помню моментами. Я помню этот бассейн, я помню эту больницу. Я помню — у сестры даже есть фотография — как я сижу с пакетом вкусняшек, — говорит Ирина. — У меня тут недавно появился очень большой страх за свою дочь, я не могу познакомиться с мужчиной и начать отношения. Мне кажется, что он что-то с ней сделает, что он пришел намеренно. У меня, представляете, такая «шизофрения». И я звоню сестре и говорю: «Во сколько это было?». Я ей просто вопрос задала, чтобы [узнать], во сколько это было. И она мне сказала, что пятый год был. Меня изнасиловал отчим. Я потом начала вспоминать вот этот шум. Я лежу к стенке, и я помню, что мама куда-то уходит — или мама, или няня, кто там был, не помню — уходит, закрывает дверь, и вот этот шум расстегивания [ремня]… а я к стенке отвернутая лежу. И вот эта дикая боль. Начало это ко мне, видимо, приходить. Ну, и вот, мне сестра говорит, что «пятый год тебе был».

— И у вас память эти события как будто стерла, получается так?

— [Дочери] год был, и я начала [вспоминать]. До этого я как-то не задумывалась об этом. Начало вот это приходить мне в памяти, именно когда [дочь] родилась, — говорит Ирина. — И, когда [дочери] был год, мне прям начало это сниться, у меня открылась конкретная «шизофрения».

— И до сих пор кошмары?

— Ну, кошмаров нет, но навряд ли у меня будут отношения с мужчиной. У меня и домой-то никто не приходит — у меня закрыта эта тема. У меня подружка приезжает, у нее есть муж, она говорит: «Можно мы приедем?». Я говорю: «Нет». — «Пойдемте на улице тогда посидим».

— Смотри, какое у меня платье красивое, — прибегает похвастаться нарядом дочь Ирины.

— Красивое, красивое, — отвечаем мы с Ириной в унисон.

— Ага. Это мне мама подарила, — продолжает хвастаться нарядом девочка.

— Ты его уже все увазюкала, — смеется Ирина. — Она везде в нём, она неделю из него вообще не вылазила. Я его только постираю, оно не успевает высохнуть.

Из комнаты слышится плач — Ирина возвращается с сыном на руках.

— Сейчас у меня очень много проблем, это, видимо, из детства. Мне хочется семью, я безумно хочу семью. У меня [дочь] вот этого мужчину, которого посадили с большими наркотиками, папой называет. Но он ей реально был как папа, — говорит женщина.

На руках Ирина держит сына, дочь прибегает и просит маму включить что-то на телефоне.

— Вот они постоянно — я на кухню, и они на кухне, я купаюсь, и они со мной. Везде со мною, — Ирина улыбается, гладя дочь по голове.

— Те люди, с которыми я раньше употребляла, даже на улице меня не узнают. Они не понимают, что это я. Я изменилась внешне. Какая я была — бабка старая, 30 килограммов, вся в коростах, и какая я сейчас. Люди не узнают, не понимают, что это я, — говорит Ирина.

В трезвости женщина второй год — с декабря 23-го.

— От зависимости нельзя избавиться — это мое мнение, ее нужно поменять, то есть заменить свою зависимость, — делится Ирина. — Я вот заменила детьми — я полностью от них зависима. У меня тут [дочь] осталась у Насти — администратора Дома матери — ночевать, и я думала, что я с ума сойду. Ее нет, и все — мне прям плохо, когда я понимаю, что ее нет. Я понимаю, что я их очень боюсь потерять. Безумно боюсь.

Ирина уходит и вновь возвращается с сынишкой на руках.

— Все, полностью весь день я в них. Я заменила, видимо, зависимость вот эту наркотическую на вот, — женщина показывает пяточки сына. — И все. То есть к наркотикам вообще не тянет. У меня очень большой страх, если я их употреблю, потому что я помню это состояние. У меня аж сердце быстрее начинает биться. Я его безумно боюсь, этого состояния. Я просто не представляю, как я в том состоянии буду с ними [детьми]. Это нереально будет.

— А что это за состояние?

— Страшное состояние. Всего боишься. Начинаешь что-то искать, все переворачивать. По тебе как будто что-то ползает. У меня вот такие были ощущения.

— Что-то ползает, как насекомые?

— Ну, да.

— Под кожей?

— Ну почему? По тебе. Ты их прям видишь. Употребление доводит тебя уже до такого сумасшествия, что ты… Я даже не знаю, я не хочу вообще туда возвращаться, потому что-то, что я ощущала в последнее время, это ужас, это страх. Очень жуткий страх. Я не хочу жить в этом страхе.

Третий месяц Ирина с детьми живут самостоятельно. Женщина подрабатывает уборкой, семья снимает квартиру, сейчас хотят перебраться поближе к детскому садику дочери и «Дому матери».

— Ну, как бы тянет туда [в «Дом матери»], — говорит Ирина. — У меня [дочь] оттуда уходить не хочет, когда мы в гости приезжаем. Конечно, ты привыкаешь, что там вот эта вся обстановка, что там люди, что там вообще безопасность вот эта.

— С детства вообще, что я помню, это вот эти помойки. Я прям помню по этим помойкам лазила. И, когда домой приезжала, вот этот постоянный запах перегара. Она [мать] постоянно любила мне что-то вытирать с лица. Я прям помню вот эти вонючие её слюни, алкоголь. И вот эти помойки, — вспоминает Ирина. — Я семьи хочу. Хочу найти нормального мужчину, которому буду доверять, которого полюблю. Я, наверное, ни разу в жизни не любила, поэтому я не знаю, что это за чувства. Ну, я имею в виду к мужчинам, потому что я смотрю на некоторых знакомых, как они… Конечно, хотелось бы тоже таких ощущений, таких чувств. Семьи.

А еще Ирина хочет начать водить автомобиль.

— Да, я безумно хочу на права сдать, машину, конечно, купить. Кажется, это у каждого человека такая мечта, — женщина улыбается и мечтательно поднимает глаза наверх.

Недавно Ирина встретилась с родными сестрами, с которыми не виделась 12 лет. Наладила контакт со старшим сыном. Он живет в детском доме, на днях ему исполнилось 16.

— Второго я не могу найти нигде, — говорит Ирина. — В соцсетях везде ищем, и не могу найти. Он где-то на опеке. Где-то там. Их разделили, я этого не могу понять. Ну, раньше можно, видимо, так было. Сейчас же, если поступают дети, их не разделяют — они идут в одну семью. А там, видите, разделили их. И старший сын тоже, конечно, спрашивает, где младший, как. Ему тоже интересно.

— С ее социальной деформацией перед вами девочка, все та же девочка, которой 12, максимум 15 лет, — говорит об Ирине психолог, специалист по работе с зависимым поведением Юлиан Ермолаев.

Ермолаев познакомился с женщиной на площадке «Дома матери» и считает, что без поддержки она не справится. Не потому, что она какая-то не такая, а потому, что искалеченная психика для жертв домашнего насилия и наркоманов — это норма.

— Она хронический инфантильный эгоцентрик, — говорит клинический психолог. — Без команды — без помощи Юли [Юлия Доронина, директор «Дома матери»], меня, специалистов — нет у нее никакого потенциала, она вернется в ту же трясину. Если она будет рядом на этой орбите в рамках поддерживающей терапии какое-то время, пять, семь, 10 лет — я не буду говорить, я не таролог. Но, как только такого рода девочки отходят от эпицентра… Их делает сильными не их потенциал, а гравитация проектов, в которых они участвуют, и, как только они от этой гравитации отпочковываются и начинают, скажем так, в кавычках верить в себя, они возвращаются на исходники, потому что они очень хотят быть другими, но хотеть и иметь ресурс быть другой — это процесс. У Ирины этот процесс пока совсем небольшой, то есть говорить о ее потенциале я не могу. Есть ее вера и есть возможности, которые она может осуществить, — заключает психолог-аддиктолог.

По опыту Ермолаева, таким людям, как Ирина, нужны те, кто сможет их направить, помочь, по-настоящему увидеть их. И у Ирины такие люди спустя долгих 30 лет жизни, кажется, наконец, появились.

— Если бы не эти люди, я бы не знаю, что делала, — подтверждает Ирина. — Видимо, всё равно вот эта вера — Юля Викторовна очень верила в меня. Она мне сейчас говорит: «Вот не дай бог что-то будет, я в тебя так верю». Я, видимо, с этой верой и иду, потому что она верит, а я ее не хочу огорчать. Не хочу, чтобы… Она для меня как мамулечка такая. Не мама, а мамулечка. Прям мамулечка-мамулечка.