«Ну, а какая конкуренция? Я и крематорий…»: кто копает могилы красноярцам — откровенный разговор с могильщиками

Лопата уходит в землю с глухим звуком. Влажная почва осыпается, смешиваясь с запахом сырости и хвои. Для большинства это мрачная картина, от которой хочется отвернуться. А для Алексея и Александра из Красноярска — обычный рабочий день. Могильщик — профессия, о которой редко говорят вслух. Она тяжелая, грязная и обросла десятками суеверий. Там, где кончается путь живых, начинается их работа. Корреспондентка NGS24.RU Мария Зарукина поговорила с красноярскими могильщиками и узнала, как приходят в профессию, сколько зарабатывают и с чем они имеют дело каждый день.

— Александр, как вы попали в эту профессию?

— В профессию я пришел, ну, надо было зарабатывать в свое время. В 99-м году я пришел на кладбище, тогда еще существовало муниципальное предприятие. Так, здесь и остался работать.

— Почему именно эту профессию выбрали?

— Ну, знаете, не мечтаешь же всю жизнь о такой профессии Тем более в свое время я очень сторонился ее.

— Сторонились?

— Ну, как-то да, стеснялся.

Александру Симановичу 57 лет. Сам он называет себя могильщиком. Место нашей встречи — кладбище Бадалык, самые его задворки. Аллею, где Александр только что выкопал очередную свежую могилу, выделили под участников специальной военной операции.

Смотритель кладбища рассказал, что в начале 2022 года аллею сделали прямо у входа на погост, но когда стало понятно, что захоронений становится слишком много, её перенесли в самую глубь кладбища, подальше, «чтобы не так в глаза бросалось», — говорит охранник.

Усеянный российскими флагами участок не имеет видимого начала — посчитать точное количество захоронений здесь довольно сложно, но видно, что место еще есть.

— Александр, вы помните свой первый рабочий день?

— Ну, в профессию я пришёл, мне было без малого 30. Не мальчик, уже кое-что повидал. И с похоронами сталкивался. Я водитель всё-таки по профессии, и приходилось утром поздороваться, а вечером узнать, что человека нету — разбился. И не единожды такое было. До этого я проработал 10 лет профессиональным водителем. Как-то мы работали у знакомых. Я не стремился, может быть, прийти сюда, но они позвали. Я пришёл. По графику, по зарплате — всё устроило. Я даже согласился на меньшее, чем было раньше, и вот остался.

— Копка могилы — это же физически тяжёлый труд?

— Да, особенно зимой. Зимой процесс такой: сначала кидаем пожог — это уголь, который насыпается, прикрывается, поджигается и закрывается. Под жаром пожога земля отходит. Через сутки начинаем копать. Но бывает, что нет времени ждать — тогда срочно надо копать с отбойником в течение пяти–шести часов.

— Пожог нужен, чтобы земля стала мягче?

— Да, чтобы можно было копать лопатой, по крайней мере. Если пожог стоит дольше, земля прогревается глубже. Если же недолго — примерно на сорок сантиметров. Дальше приходится либо долбить, либо снова класть пожог.

— Сколько человек и времени нужно, чтобы выкопать одну могилу?

— По СанПиНу у нас глубина могилы примерно в пределах 1,8 метра. Когда-то один человек справляется, когда-то вдвоём, если надо — быстрее сделать. Всё зависит от грунта: где-то он легче, где-то тяжелее, особенно зимой и летом разница заметна. Бывает ещё, что дожди сильные нахлынут. Приходилось и с могилы воду вычерпывать. Непредсказуемо, как себя поведёт природа. Поэтому по возможности делаем так, чтобы не вводить людей в шок.

— Как люди реагируют, когда узнают, кем вы работаете?

— Да, нормально, в принципе, сейчас уже. (Смущённо улыбается).

— Меняется ли у них отношение к вам, когда узнают о профессии?

— Я думаю, что нет. Потому что никто этого не избежит в конце концов. (Смеётся.)

— Может, наоборот, начинают любопытствовать, задавать вопросы?

— Ну, это нездоровое любопытство, я считаю. Зачем торопить события? Мы все люди, и все равно рано или поздно сталкиваемся с потерями знакомых или родственников. И, когда человек уже сталкивается, он начинает сам что-то видеть, что-то понимать.

У напарника Александра, Алексея Жавнерчика, взгляд на это совсем иной. Он откровенно признается: профессия оставляет на нем заметный отпечаток — он постоянно ощущает на себе пристальные, порой даже настороженные взгляды окружающих.

 —Чувствуется, чувствуется… сильно. И отношение, конечно, меняется. Я вот как-то пришёл в обычную общественную столовую просто покушать, а на спине у меня ритуальная эмблема. Люди сразу начинают отходить в стороны, даже стараются не стоять рядом. Когда останавливают гаишники, то при виде гроба и ритуальной эмблемы тоже начинают постепенно отходить в сторону, отпускать нас.

Алексей копает могилы с начала 2000-х годов. Как и многие его коллеги, он попал в эту профессию случайно. Без лишних подробностей — что характерно для мужчин, работающих в тяжелых и эмоционально непростых сферах — он лишь смутно намекает, что когда-то сам столкнулся с похоронами близких людей. И та процессия, которую он наблюдал, шла не так, как ему хотелось бы.

— Цепочка трагических случайностей в моей жизни привела меня к тому, что я всё-таки определился именно с этой профессией и стал помогать людям. Те люди, которые тогда хоронили, может быть, относились к этой профессии слишком легкомысленно и крайне поверхностно. Поэтому сейчас, работая в этой сфере, мне хочется делиться своим опытом с другими, чтобы люди понимали, как это должно происходить и как это может происходить. Мне всегда хотелось улучшить именно подход к людям в этой сфере.

— Саш, а расскажи, как ты сам прощался с покойницей, — раздается голос за спиной владелицы ритуального агентства «Сибирь», где работают Алексей и Александр.

— Ну, бывали и такие случаи, когда хотелось оказать какое-то уважение покойному, — смущённо отвечает Александр.

— Поделитесь?

Скорее всего, женщина была в возрасте. Возможно, через знакомых — знаете, как бывает: одинокие женщины оставляют завещание на похороны либо знакомым, либо в каком-то другом виде распоряжения. Здесь, скорее всего, был меркантильный интерес. Они сначала пытались похоронить ее по минимальному бюджету, даже бесплатно. Но когда объяснили, что всё равно нужно приобрести гроб и крест, они это сделали. Были на похоронах: подъехали, спросили, в какую могилу, мы показали, они сказали, что торопятся, у них такси. Отдали мне букетик цветов. Мы, правда, развели руками — что поделаешь. Скорее всего, пожилая женщина оставила им какое-то наследство, и они быстро поехали его делить. Я понимал все. Мы сделали, что могли: постояли, посочувствовали. Подумали, что в жизни бывает и так. Поставили крест, закопали, возложили цветочки.

— Часто такое происходит?

— На моей памяти это единственный раз, когда со мной такое случилось. Особенно выделяется, конечно, когда хоронишь детей или молодых — это очень тяжело эмоционально.

— Как вы справляетесь с эмоциональной частью вашей работы?

— Наверное, благодаря приобретённому опыту: понимаешь, сочувствуешь. Мне кажется, что мужчины к этому проще относятся, потому что у женщин, возможно, на генетическом уровне или по другим причинам страх смерти сильнее выражен. Даже дети, если подходят к ритуальной машине, мамы говорят: «Ой, не подходи». Я этого немного не понимаю. Для меня это просто работа, ведь я с этим постоянно сталкиваюсь. Если зацикливаться на этом, то, наверное, можно сойти с ума. Конечно, бывают переживания, случаются моменты, когда начинаешь просто вспоминать и задумываться: зачем и почему.

— Что вспоминаете?

— Ну вот помните, здесь на Щорса было убийство — девочка, пяти или шести лет. Дед убил внучку и правнучку. Это, конечно, шокирует — непонимание того, что с человеком произошло, до какого уровня дошло безумие. Наверное, у него были серьёзные проблемы с головой.

— Вы присутствовали на этих похоронах?

— Мы их хоронили.

— И каково здесь было?

— Гнетуще. Было много друзей, молодых ребят, знакомых, видимо. Всё это было очень тяжело. К тому же выяснилось, что этот пожилой человек убил не только ребёнка. Через неделю мы хоронили ещё одного человека из этой семьи — кажется, это была мама девочки. Не помню уже точно, но помню, что через неделю хоронили ещё одного человека из этой семьи.

— У вас есть какая-нибудь цеховая этика при общении с родственниками умерших?

— Да, это должно быть. Во-первых, это уважительно общаться с людьми. Понимать, что они потеряли близкого. У них и так уже стресс. Если честно, люди очень сильно стрессуют, не понимают, даже в прострацию, бывает, впадают. Поэтому как-то успокоить нужно. Много зависит еще от того, какая конфессия, какую веру исповедовал человек. Он мог быть мусульманином, христианином или неверующим. Тем более с человеком как бы умирает вселенная, у каждого она своя, со своими пульсарами и черными дырами, — задумчиво горит Александр.

— Люди, когда трагедия происходит, они как такие слепые котята становятся, — добавляет Алексей. Они многих вещей недопонимают, недослышат, то есть это нормальные вещи. Мы не должны где-то повторить что-то или подсказать. Мы должны полностью контактировать с родственниками усопших, я считаю.

— Этично в этот момент успокаивать людей?

— Ну, знаете, не даром служба называется ритуальной. Это определённый ритуал, который нужно соблюсти для определённой конфессии. У мусульман он один, у христиан — другой, даже среди христиан есть определенные различия, как у католиков и православных. Это всё нужно учитывать, — объясняет Симанович.

— Что-то помогает справляться со стрессом?

Если честно, юмор. Свой, особенный — такой, можно сказать, чёрный юмор. Но он не обидный и никого не высмеивает. Просто свойственный нам юмор, который помогает жить. Бывает ведь очень много разных случаев, в том числе и казусов при копке могил. Работа действительно тяжёлая. Но несмотря на все это, мы не можем уйти из этой профессии — кто-то должен это делать, несмотря на все сложности и трудности, — говорит Жавнерчик.

Мужчины не стали подробно рассказывать о казусах в работе, однако NGS24.RU пообщался с сотрудником другой ритуальной службы. Ему тоже около 50 лет, и он пожелал остаться анонимным.

— Ну вот у нас однажды бригада перепутала адрес — приехали к соседнему дому. Было это, кажется, в пятницу. Подняли пустой гроб — тела тогда ещё не забирали в морги. Ребята бодро несут гроб и звонят в дверь. Дверь открывается, а там у человека как раз день рождения! Представляете? Не знаю, как им не разбили там лицо — говорят, на таких вообще извинениях вышли. Но, кстати в ритуалке, существует примета: если ошибаешься с адресом, это к долгой жизни.

Ещё был случай, продолжает собеседник, когда гробовщика забыли в туалете. Выносная бригада забирала тело, и один из ребят попросился в туалет. Пока бригада выносила гроб, его забыли: квартиру закрыли, все родственники вышли. А он уже из окна кричит: «Меня забыли!».

Но вернемся к нашим героям.

— Люди, которые работают так близко со смертью, суеверные?

— Лично у меня есть суеверие — это белые носки не надевать. Одел только белые носки — всё, работа валом начинает. Прямо валом валить начинает. Вот лично у меня, — отвечает Алексей Жавнерчик.

— Не знаю, наверное, к самому процессу нужно относиться с уважением. Знаете, писатели описывают смерть как старуху с косой. А один фантаст рассказывал, что когда-то она была красивой девушкой и встречала умерших с цветами. Но потом либо страхи, либо боязнь неизбежного сделали своё дело — и люди своими страхами превратили её из красавицы в старуху с косой, — делится Александр Симанович.

— А вы считаете, что смерть — это…

— Ну, это что-то неизбежное, а задумываться о том, какая она, — это уже…

— Кому точно не подойдет такая профессия, на ваш взгляд?

— В профессии самое сложное, все же, наверное, не физический труд, хотя он тоже немаловажен, а психологический фактор жизни и смерти. Либо оно есть — это восприятие, либо у людей его просто нет. Очень много таких ребят проходило через наши ряды. Бывало так: съездили на одни похороны, и даже до конца их не отводили, уходили. Просто не могут видеть мертвых людей, ну и страдающих тоже, — рассуждает Жавнерчик.

— И работать надо уметь, — добавляет Симанович. —Со стороны кажется, что это просто пока сам не возьмёшь лопату и не попробуешь. В любой профессии, даже у грузчика, есть нюансы: нужно оценить грунт, понять, откуда лучше начать, как начать. Ну и да, нужен человек со здоровой психикой, скорее всего, и с нормальным отношением к людям — к живым, ну и к покойным тоже.

Сколько можно заработать на такой работе?

— Достаточно, — отвечает Александр.

Сколько вы зарабатываете?

— Я ещё раз говорю, достаточно. Для того, чтобы жить.

— Это больше 100 тысяч или меньше?

— Больше.

— Для меня это работа — помощь людям, — добавляет Алексей. Прежде всего, наверное, это помощь людям. Скорее, не денежный аспект. Денежный, конечно, тоже немаловажный. Мы как бы звёзд с неба не хватаем, золотых гор нигде не выхватываем, ну на хлеб, скажем, может даже с маслом хватает.

— Александр, ваше отношение к работе изменилось со временем?

— Да нет, оно не меняется. Все остается так же. То же понимание, что у людей горе, надо как-то помочь. Надо философски все-таки, наверное, ко всему этому относиться. Здесь все очень просто. Сейчас вот каждый сам выбирает: похороны, допустим, или кремация. Я не знаю, как православная церковь к кремации относится, потому что все-таки это отсылка к нашему языческому прошлому. На Руси в свое время жгли, а с приходом христианства начали хоронить.

— Чувствуете конкуренцию со стороны строящегося крематория?

— Нет.

— Почему?

— Ну, а какая конкуренция? Я и крематорий…

— Что, будут меньше хоронить людей?

— Ну, это уже выбор людей. Кто-то хочет так, кто-то — так. Поэтому крематорий — значит, крематорий, похороны — значит, похороны. Это же не конкуренция, это выбор людей.

— А как вы свободное время проводите?

— По Мане люблю сплавляться летом. Один. Люблю быть на природе.

— Одиночество предпочитаете?

— Ну, уединение. На природе, и чтобы несколько стихий: огонь, вода. Знаете, как можно сказать? Не устаёшь смотреть на три вещи: на горящий огонь, бегущую воду и работу товарища.