«Куда пристраивать, если некуда?» Почему участников СВО отправляют жить в красноярский приют для бездомных

Как-то так повелось, что организации, которые помогают людям в сложной жизненной ситуации, нередко сами оказываются в незавидном положении. Красноярский кризисный центр «Человек человеку» за минувшие два с половиной года пережил угрозу закрытия и большой ремонт, а в октябре 2024 года возобновил работу. Корреспондент NGS24.RU Светлана Чернушевич встретилась с руководителем благотворительного проекта «Человек человеку» Людмилой Самойловой и узнала, кто и как сегодня живет в красноярском центре помощи бездомным.

На часах шесть часов вечера. Немного покружив по дворам «Зеленой Рощи», мы выходим к одноэтажному зданию на Воронова. Здесь — в закоулках спального района — спряталось место нашей встречи.

— Поднимайтесь на крылечко и заходите, — говорит голос в телефонной трубке, и мы идем к входу.

На парковке перед зданием две женщины выгружают из автомобиля какие-то пакеты. Оказывается, им туда же, куда и нам. Заходим все вместе. Женщины по-свойски устремляются с пакетами вглубь здания. Нас на входе встречает руководитель проекта «Человек человеку» Людмила Самойлова. Последний раз вот так лицом к лицу мы виделись в январе 2023 года, когда кризисный центр из этого здания выселяли. «Домой не ходила?» — спрашивает кто-то Людмилу Николаевну, пока мы упаковываем ноги в бахилы. «Не, не пошла, у нас гость, поэтому я не пошла», — говорит та. Встретиться как можно позже нас попросила сама руководитель кризисного центра — сказала, что днем слишком много работы. На входе — в фойе — снуют какие-то дети, здесь же крутится кто-то из волонтеров. Мы устремляемся за Людмилой Самойловой прямо по коридору. Камеру — нас об этом предупредили — здесь особо не любят, и лица просят не снимать. В воздухе стоит запах, к которому нужно привыкнуть.

— Пойдемте пока в кабинет, — Людмила Самойлова открывает дверь одной из комнат в конце коридора, и приглашает нас внутрь.

— Оживленно здесь у вас.

— Очень оживленно. Можете присаживаться куда-нибудь. Тут, правда, все это стоит, — говорит Людмила Самойлова, параллельно затевая небольшую перестановку. — Народу много, очень оживленно, — продолжает руководитель кризисного центра, убирая книги со стола на диван. — И те же волонтеры приходят, что-то приносят. Видите, кабачки принесли (вероятно, речь о женщинах, с которыми мы столкнулись на входе). Дети у меня в гостях, внуки мои. Бабушка, как говорится, не может вырваться — дети внуков приводят.

— Сколько у вас внуков?

— У меня семь внуков — я бабушка богатая. У меня двое детей, семь внуков, — хвастается женщина, и, наконец, присаживается. — В общем, атмосфера рабочая, все работаем, все что-то делаем.

— У нас все время оживленно, и все время решаются какие-то вопросы, потому что людей много. Народу у нас сейчас человек тридцать, — говорит Людмила Самойлова. — Приходится очень многим отказывать. Звонят, просятся. Но мест нет.

— Тридцать — это люди, которые постоянно здесь?

— Не то, чтобы постоянно, но у нас всего есть тридцать мест, которые на сегодня заняты. Завтра, может быть, кто-то уйдёт, кого-то в больницу положат, кого-то в дом-интернат определят. Хотя в дом-интернат сейчас вообще сложно, даже не понимаю, почему так. Путевочек нет.

Почти за год определить в социальные учреждения из этого кризисного центра удалось всего нескольких постояльцев, говорит женщина.

— Соцзащита обычно занимается такими делами — мы сами никого никуда не определяем, а сотрудничаем с соцзащитой любого района. Соцзащита, конечно, пытается побыстрее определить людей в дома-интернаты. С октября месяца одного человека точно определили в государственный интернат, а двоих-троих в частные дома-интернаты, — говорит руководитель кризисного центра. — Конечно, кто-то сам уходит. Например, всё сделали — паспорт, инвалидность, пенсия — и люди уходят, устраиваются куда-то, квартиры снимают, может, домой уезжают.

Определить в дом-интернат пытаются тех, кому, в силу разных причин, идти некуда.

— Это люди, которым конкретно негде жить. Родственников нет, возможно, — объясняет руководитель кризисного центра. — В доме-интернате человек однозначно находится в социуме, он уже не пропадет на улице. Это тоже одна из наших целей — определить куда-то человека, чтобы он не остался на улице. А, на данный момент, у нас, видите, какой контингент? В основном, инвалиды и пожилые. Всё. И это у нас в приоритете сегодня, так как нет мест.

Проект «Человек человеку» в Красноярске в 2006 году организовал фонд «Родители против наркотиков», сейчас проект продолжает работу под эгидой фонда «Дыхание жизни». Все началось с мобильных пунктов питания.

— Мы тогда прямо на точку МПП вызывали скорую, либо сами брали человека, накрывали заднее сидение, и везли его в ожоговый центр или в БСМП, — вспоминает Людмила Самойлова.

Спустя примерно пять лет, для людей без определенного места жительства волонтеры открыли центр дневного пребывания.

— Сами сделали душевую, где люди могли помыться, — рассказывает волонтер. — Мы с дочерью даже специально учились парикмахерскому искусству, чтобы хоть как-то подстричь этих людей. И после того как помоются они, делали им прически. 

Кризисный-центр «Человек человеку» в формате центра с проживанием появился, когда волонтерам отдали помещение на улице Воронова — то самое, где мы сейчас и находимся.

— Это было в 2017–2018 году. Помещение нам сначала давать не хотели, а потом, видимо, коммунальная авария случилась, и дали. Слава Богу, с одной стороны. Но, когда мы сюда пришли, и посмотрели, какое это помещение, я отказывалась. Я говорила: «Не, я не буду, мы тут ничего не сделаем». Тут не было ни света, ни воды, ни тепла — вообще ничего, — вспоминает Людмила Самойлова. — Коммунальная авария случилась где-то в ноябре, в декабре–январе нам дали помещение, и в конце зимы-начале весны мы пришли и начали здесь делать ремонт. Но, вы знаете, у нас электричество появилось только к следующему новому году. Мы меняли трубы отопления — видимо, мороз ударил, все замерзло, и все эти трубы лопнули. Представьте, что тут было? Тут все затопило. Когда мы спустились в подвал, в подвале был каток, потому что все лопнуло, а потом замерзло. Дальше по весне мы боролись с плесенью, тут была постоянно сырость, все осыпалось. А по лету вдруг выяснилось еще, что у нас везде кровля течет, и мы еще и под зонтиками находились.

В 2023 году — тогда мы и виделись в последний раз — работу учреждения приостановили. В здании нашли нарушения пожарной безопасности.

— Мы тогда тоже хотели закрыться, — говорит Людмила Самойлова. — Хорошо людей определили, потому что нам некуда было их девать. Почти всех, сколько было у меня — человек 20 — забрали в дома-интернаты. Слава Богу, что мы не сами тогда набрали этих людей, а всё-таки большинство из них давала нам соцзащита — это была наша гарантия, что в итоге всех их распределили по домам-интернатам. С одной стороны, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

После начался большой ремонт.

— Хотя поначалу тоже думали, а стоит ли все это опять начинать. Но люди уговорили: «Ну, Людмила Николаевна, да вы что, надо продолжать». А как? Как все это вот взять и бросить? Столько лет. Стольким людям помогли. — говорит Самойлова. — Нашлись бизнесмены, которые помогли все это сделать. У нас только пожаротушение — два миллиона — и за это тоже спасибо Илье Александровичу (Людмила Самойлова говорит о красноярском депутате Илье Зайцеве — Прим. Ред.), нашел спонсоров. Это Красцветмет выделил два миллиона на пожарную сигнализацию. Нашлись и какие-то небольшие компании. Тут же у нас, представьте, все двери были по 70 сантиметров. А колясочникам нужно сантиметров 90. Нашлись компании, которые сами предложили. Звонит девушка: «Вам какая-то помощь нужна?». Дает мне номер телефона, в итоге расширили нам проемы, все, что нужно сделали. Вот так, небольшие компании — одно, другое и все потихонечку закончили.

Всего на ремонт потратили около 6 миллионов рублей, говорит Людмила Самойлова. Двери для оказавшихся в сложной ситуации кризисный центр вновь открыл лишь в октябре 2024 года — спустя почти два года.

Помещение кризисный центр арендует у мэрии. Аренда социальная — примерно 5 000 рублей в месяц. Но платить за содержание общедомового имущества приходится не по месяцам, а сразу за год, с негодованием отмечает руководитель проекта «Человек человеку». Все потому, что уже вторая управляющая компания с центром, как с арендаторами, заключать договор отказывается.

— Я говорю: «Давайте заключим договор на содержание общего имущества с вами», — передает Людмила Самойлова диалог с представителем управляющей компании. — Он говорит: «Нет, мы с вами не будем заключать договор». Я говорю: «А почему?». Он: «Потому что мы договор на содержание общего имущества заключаем только с собственником, а вы арендаторы». Я говорю: «А нам что тогда делать?». Вот, вы знаете, или я ежемесячно буду оплачивать коммунальные услуги, или потом с меня за год возьмут сто с лишним тысяч. Вот для меня вообще есть какая-то…

Раздается стук в дверь, через секунду в дверном проеме кабинета показывается голова. «Здравствуйте», — кивает молодой мужчина в куртке. «Денис, давай маленечко, чуть-чуть [подожди], — просит наша собеседница. Дверь закрывается, а Людмила Самойлова продолжает мысль.

— Я говорю: «Для меня-то разница есть — платить сразу за год или каждый месяц, пусть даже по десятке», — объясняет руководитель математику благотворительного учреждения. — Хотя для нас и это сложно. Мы некоммерческая организация, мы не зарабатываем деньги ни на ком и ни на чём. Мы это все по крупицам вот так собираем. К одному обращаешься: «Ребята, помогите, пожалуйста». Нет у нас спонсоров, понимаете? В экстремальной ситуации, естественно, всегда все помогают. Но, чтобы каждый месяц кто-то за нас оплачивал какую-то сумму, это просто накладно. Бизнес не может кого-то содержать — на зарплату, может быть, даже не хватает своим работникам, такое случается, мы прекрасно понимаем. И я никогда ни на кого не обижаюсь, если я к кому-то обращаюсь: «Помогите, ребятки, оплатите за электричество», например, или за отопление, хоть за что-то, помогите нам». Мы никогда не обижаемся.

Выслушав эмоциональную речь благотворительницы, интересуемся личностью человека в куртке — он, вероятно, все еще ждет под дверью. Оказывается это соцработник.

— Вот, приглашаем сотрудника соцзащиты, потому что нужно людей определять куда-то, инвалидности пора делать, — поясняет женщина. — Вы подождете, если что?

Нуждающиеся в помощи в «Человек человеку» приезжают из разных районов Красноярска, и сотрудники соцзащиты, соответственно, тоже.

— Мы с ними должны дружить. Мы от них очень зависим. И мои люди очень сильно зависят от них, — рассказала нам Людмила Самойлова.

В разговоре с нами женщина успела отметить, что «Человек человеку» особенно большая нагрузка для соцзащиты Советского района — так уж случилось, что территориально кризисный центр оказался здесь. Для одного из сотрудников районной соцзащиты — того самого из дверного проема, в куртке — Людмила Самойлова сейчас проводит обход своих благотворительных владений.

— Он лежал в больнице у нас, видишь? Экстренно все это надо, — женщина начинает рассказывать сотруднику соцзащиты о том, чем сейчас живет центр.

— Он сам как, ходит? — сотрудник кивает в сторону «экстренного» постояльца.

— Нет, он не пройдет, он вот (Людмила Самойлова показывает на аппарат, стоящий около одной из коек) — он привязан к кислородному концентратору. Это у нас срочно сейчас.

«Этот сам документы делает потихонечку. Ходит, делает. Правда давно уже. Ну, ладно, разберемся», — говорит Людмила Самойлова и перемещается в следующую комнату, мы с сотрудником соцзащиты — за ней. «Так, здесь у меня два человека, по которым у меня есть вопросы — я тебе их задам», — руководитель кризисного центра кружится по комнате и глазами ищет, кого показать следующим. — Так, смотри, здесь у нас наш любимый [имя постояльца]. Вот так вот прямо делается (Людмила Самойлова показывает на простыни). Прямо вот ежеминутно, ежечасно одно и то же. Сергей Владимирович [волонтер] уже просто замучился с ним… Вот у него прямо эти вещи. Я не знаю, мы не успеваем, мы не успеваем, он не успевает. Мы не знаем, что делать».

Женщина с гостем перемещаются дальше.

— Вот [фамилия постояльца]. Я тебе что-то по нему писала.

— Он не ходит, да?

— Он ходит, но это можно сказать, что не ходит. Он не дойдет никуда.

— Даже на коляске?

— На коляске-то можно, конечно, свозить его. Но там-то он никуда не поднимется. Все равно до крыльца. А там уже нужно к нему спускаться.

Женщина вновь подходит к постояльцу, доставляющему волонтерам особенно много хлопот.

«Я не знаю, что это — недержание или просто деменция уже. Он замучился, мне его жалко», — Людмила Самойлова гладит мужчину, лежащего на койке, по голове, волонтер накрыл его одеялом. — «Сергей Владимирович [волонтер] уйдет только из-за него. Он мне сказал, что он уйдет отсюда, все бросит. И мы останемся вообще без никого. Вот и всё. Поэтому смотри…».

Людмила Самойлова с работником соцзащиты оборачиваются к выходу из комнаты. Появляется возможность представиться — показываю удостоверение, рассказываю, что мы приехали посмотреть, кто и как здесь живет. Мужчина из соцзащиты кивает и наша компания устремляется дальше.

— Вот [имя постояльца] у меня — боюсь, не дай бог, с ним что-то случится. Он весь больной. Мы ему кое-как только пролежни вылечили. Он иногда встает, несколько шагов сделает и падает.

— Сегодня встал и упал, — кивает волонтер.

— Вот, видишь? Поэтому у меня вот этот и [имя другого постояльца] — самые первые. И вот у меня два человечка, — женщина делает знак рукой.

— Ходят, да? — спрашивает соцработник, будто с какой-то надеждой.

— Нет, они у меня на колясках. У [имя постояльца] тоже плюс еще и деменция.

Людмила Самойлова хочет увезти нескольких постояльцев на медобследование — сделать флюорографию и прочее. Соцзащита обещает заказать машину.

«Вот, ему — инвалидность, дом-интернат (женщина показывает на постояльца, подключенного к кислородному аппарату). Инвалидность, дом-интернат (показывает на другого). Дом-интернат тоже, если что?» — руководитель центра обращается к мужчине, лежащему на одной из коек. Тот теряется, разводит руками, говорит еле слышно. «Ну тоже ведь жить негде?». У мужчины остеомиелит (гнойное воспаление кости — Прим. Ред.), говорит Людмила Самойлова, одна нога ампутирована. «Квартиры нет, дома нет, жилища нет. Куда обратиться, тоже нет. Родственники есть? Которые тебя могут взять? Нету».

— Комнату не снимешь, — с койки наконец слышится голос мужчины.

— В том то и дело, как? На коляске катаешься, — кивает руководитель центра.

— С коляской не дают [снимать], — произносит мужчина.

«Тут у нас человек недавно только освободился. Им будет заниматься исправительная колония, она его сама будет определять в дом-интернат и везде. Я с ними разговаривала, они мне так и сказали, что будут делать всё сами», — руководитель центра оборачивается к сотруднику соцзащиты. — «Все, три человека у меня берете» — подытоживает встречу женщина и следом обращается к постояльцам. — «19 числа вас повезут в поликлинику, так что будьте готовы. Потихонечку все будем делать».

Людмила Самойлова провожает сотрудника соцзащиты до дверей и возвращается к нам.

— Вот они наши сотрудники соцзащиты. Вот, такой вот молодец. Уговорила его с двух на трех.

— Кажется, это вы такой человечек.

— Нет, это он тоже молодец. Вот для того, чтобы сейчас увезти человека, они заказывают специализированную машину на конкретное число, чтобы колясочку поднять. Даже соцзащита заказывает. И вот, представьте, им надо трех колясочников завезти в поликлинику, провезти по всем врачам, там все-все сделать, потом обратно везти их — это же они ходят, — объясняет Людмила Самойлова — Вот Денис, например, бывает вообще без машины. Я до него докопаюсь, начинаю его трясти. Он приходит сюда, садит человека на коляску, и на коляске без машины везет в нашу поликлинику.

— Это далеко?

— На Воронова, но все равно через дорогу — на ту сторону, и в уголочек. Это не близко. И вот он на коляске везет и обратно точно так же привозит. И это не его обязанность, чтобы вот так садить на коляску и везти, а он это делает. Вот оно срочное отделение соцзащиты.

В центре сейчас всего двое людей, которые инвалидность себе оформляют самостоятельно, говорит Людмила Самойлова.

— С ходунками еле-еле. Вот сейчас человек тоже с ходунками стоял, высокий, в очках — СВО.

— Блондин?

— Блондин. Ему 49, вот 50 будет. Он с СВО, из ЧВК. Вот он вернулся, мама у него в Одессе.

Блондин с ходунками привлек наше внимание, еще когда мы в компании соцработника ходили по комнатам. Мужчина в очках и спортивной куртке на молнии особого участия в процессе не принимал, держался в стороне, но будто бы с интересом следил за происходящим.

— Он говорит, когда пришёл с СВО в первый год был на диклофенаке, на обезболивающих. Он бегал постоянно, делал себе уколы  — диклофенак, диклофенак, диклофенак. Бегал, говорит, ещё работал. А потом раз, и все, — рассказывает Людмила Самойлова. — Он с тросточкой поначалу ходил. А потом с ногами стало все хуже, хуже и хуже. Ему и коляску выписали, но он говорит: «Нет, я на коляске не буду ездить. Я сказал», — прямо аж злится иногда. — «Что мне с этой коляской?». Я говорю: «Пусть стоит, она нужна все равно, мало ли что. Пусть будет у тебя коляска». Он: «Че мне ее продавать? Возьмите, пользуйтесь этой коляской. Вон, сколько народу». Здесь у нас тоже одни колясочники в основном. «Нет, она мне не нужна, я буду ходить, я буду ходить».

В дверь кто-то скребется. «Это внучки мои, наверное, стучатся», — говорит Самойлова, а дверь осторожно прикрывается. — «Ага. Ну, идите, посидите там. Ну давай поцелую вас». Женщина целует девочек в макушку и отправляет играть.

— А вот этот мужчина, он сам пришёл?

— С СВО? Защитники Отечества позвонили. Мы сотрудничаем и с Защитниками Отечества тоже. Частенько просят, чтобы мы взяли сюда ребят. Ну, на самом деле, куда пристраивать человечка, если некуда пристроить? Звонят и говорят: «Людмила Николаевна, прилетает человек из Москвы по ранению, на обследование. Мы постараемся пристроить его в госпиталь — [возьмите] буквально дня на два». Бывает, что направление выписывают, но выписывают, например, через две недели, а не через два дня. Объясняют людям, они не конфликтные абсолютно. Поэтому две недели человечек здесь спокойно [находится], нормально.

Так, несколько дней назад, говорит Людмила Самойлова, из центра «Человек человеку» в госпиталь уехал действующий боец — он сейчас в отпуске по ранению.

— После госпиталя, в декабре, он должен снова в Курган попасть. На нем аппарат Илизарова, ему там что-то делать будут. Пока не звонил, мне ничего не говорил. Но он, когда поехал [в госпиталь], сказал: «Людмила Николаевна, если меня пораньше выпишут, вы меня возьмете после больницы?». Я говорю: «Возьмем. Возьмем обязательно. Все нормально».

— Они у нас здесь даже больше находятся не потому, что жить негде, — объясняет Людмила Самойлова. — Вот этот мальчик, который действующий боец говорит: «Ну как я? Я на коляске, я не могу в квартире жить. Мне нужны какие-то условия, потому что я инвалид, я колясочник. И мне нужны условия даже, чтобы к унитазу подъехать, встать, мне надо держаться за поручни». Понимаете? Все. И вот он говорит: «Как я там? Я даже в туалет не схожу, я не могу». У нас какие-никакие, но условия. Для того, чтобы помыться, например. Они могут сесть в ванну, помыться там. Сходить в тот же самый туалет — поручни есть. Широкие проемы. Понимаете, для инвалидов это уже хорошо.

И вновь Людмила Самойлова с улыбкой произносит свою любимую присказку.

— Не было бы, как говорится, несчастья, и счастья бы не было. Из-за того, что нас все-таки заставили сделать систему пожаротушения, расширить проемы, у нас теперь престарелые и инвалиды в основном. Мы более приспособлены теперь к этому стали. Но для моих волонтеров это тяжело.

— А какие альтернативы?

— Дома-интернаты, они тоже приспособлены. Если, например, человеку негде жить, его оформляют в дом-интернат, а в домах-интернатах обязательно есть и поручни, и всё там приспособлено.

— Но они же тоже не резиновые?

— Не резиновые. Вот тут, к сожалению, не резиновые. Поэтому долго всё это и идёт.

— Молодые СВОшники надеются на то, что встанут. Ни один из них — вот даже этот блондин или этот мальчик — ни один из них не согласен оставаться в таком состоянии. Они все хотят встать, и они говорят: «Я встану, я буду ходить, пусть с тросточкой, пусть ещё хоть как-то, но я буду, я буду». Поэтому у них надежда на это всё есть, что они встанут, они смогут. Поэтому все это считается вообще временно. Вот они прям временно здесь находятся, понимаете? И для них это временно, и я им говорю временно, потому что все равно поддерживаю. Но … временно. Вот уже сколько времени временно, да? Это все временно у нас, — говорит Людмила Самойлова.

Блондин живет в кризисном центре с декабря прошлого года, иногда мужчина делится суицидальными мыслями.

— Были всякие ситуации. Тут вот был праздник [День ВДВ]. Он в депрессии говорит: «[Не могу, все]». Плачет. Ну, потому что, представьте, он почти год уже живет здесь, изменений в лучшую сторону никаких нет, человеку трудно, и мы это тоже прекрасно видим и понимаем, но мы ничем помочь не можем. Мы можем только немножко поддержать и отправить в какое-то медицинское учреждение на всевозможные реабилитации, — говорит Людмила Самойлова. — И второй мальчик так же. Тот вообще молоденький. Сидим, беседуем. Я говорю: «Ты как?». Он говорит: «Ну, мне хуже, наверное, чем ему». Потому что, говорит, у меня обе ноги перебиты». Вот, представляете, это вот ребята, которые… Вот оно СВО, это СВО, все.

История с блондином для кризисного центра «Человек человеку» достаточно нетипичная.

— У него есть возможность жить у дочери, например. Есть возможность жить у тёщи, потому что тёща вообще не против, они прямо дружат. Они постоянно сидят на телефоне — общаются. Он с тёщей общается, с дочерью, с бывшими женами — у него здесь две бывшие жены, — рассказывает Самойлова.

— Он говорит: «Мне здесь легче». Он все равно чувствует себя здесь, наверное, более самостоятельным. Вот он даже ходит с этими ходунками, смотрит, например, лежит [имя постояльца], который встать не может. Я слышу, он его поддерживает: «[имя постояльца], ты лучше ложись, лежи. Ты лежи, не вставай». Слышу, все-таки общается. Сейчас вот опять ему в больницу надо, у него снова реабилитация будет. В общем, он проходит здесь всевозможные медицинские процедуры. Но, я думаю, он все-таки надеется на то, что он уйдет отсюда своими ногами. Хотя, когда у него депрессия была, он сказал: «Мне надо в дом-интернат. Мне в дом-интернат надо». Ну, чтобы не обременять никого.

В последние пару недель работы в кризисном центре «Человек человеку» прибавилось. Коллеги-благотворители из петербургской организации «Ночлежка» сообщили, что приедут обмениваться опытом.

— У них в Петербурге есть, например, приют для инвалидов и престарелых. Они сделали, — мечтательно говорит Людмила Самойлова. — Плюс ко всему, у них есть на 50 с чем-то мест приют не для инвалидов и престарелых, а где они просто принимают человека с улицы. Кто-то к ним пришел, и они ему просто восстанавливают документы, отправляют его домой, еще куда-то. Надо медицину? Пожалуйста, медицина. Плюс ко всему, у них же есть кафе, где они трудоустраивают этих людей.

Людмила Самойлова встречи с коллегами очень ждет. Близится зима — пугающее время для благотворителей, работающих с бездомными.

— Осень и зима пугают, потому что, сколько мы ни пытались сделать пункты обогрева, у нас в Красноярске пункт обогрева не получается сделать, — объясняет Людмила Самойлова. — Мы, к сожалению, здесь ничего такого сделать не можем. Хочется узнать, как они [«Ночлежка»] так умудрились работать с бизнес-партнерами. Ну как они умудрились найти таких бизнес-партнеров? Как они научились работать со студентами?

— Я вот читаю и вижу… Они очень часто устраивают какие-то вечеринки. Вот, например, тот же Гребенщиков (Борис Гребенщиков, признан в РФ иностранным агентом в 2023 году) — он серебряный волонтер. Ему, простите меня, не 30, не 40, он моего возраста уже. Но такие люди тоже принимают участие в деятельности их проектов. Как им удалось это все сделать? Что они такого делают? — удивляется руководительница красноярского кризисного центра. — Конечно, они делятся опытом и все это можно прочитать. Мы все это читаем. Но прочитать и посмотреть это одно, а, когда ты видишь живого человечка, и он своими эмоциями, голосом, взглядом передает тебе эту энергию, это другое. Я хочу, чтобы здесь это было. Чтобы вот эти две девочки, которые приедут сюда, просто взяли и что-то нам передали. Я жду от них этого.

— Я понимаю, что они используют вот эти все креативные методы — тусовочки всевозможные, что-то еще, что молодежи интересно. Ну вот, нам бы одного такого тусовщика, — фантазирует Людмила Самойлова. — Я жду, что такой вот тусовщик объявится на этой встрече. И всё это услышит, увидит и загорится. Загорится и скажет: «Ой, я тоже хочу. А давайте что-нибудь придумаем. Давайте что-нибудь такое сделаем».

Людмила Самойлова удивляется — как это у них в столицах есть даже театр для бездомных. Сама женщина пока мечтает о том, что в Красноярске появится автобус, где бездомные смогут погреться в мороз.

Когда мы с Людмилой Самойловой выходим из кабинета, на часах уже почти девять вечера.

— Видите, наши потопы, вон они, — Людмила Самойлова показывает на потолок в фойе кризисного центра, залитый водой.

Августовские ливни в этом году центр переживает с трудом — в здании вновь течет крыша.

Обниматься к женщине выбегают внучки — наконец-то бабушка освободилась. В 21:00 в центре закрывают двери. Все свои к этому времени должны быть дома. Постояльцы готовятся ко сну.

Людмила Николаевна говорит, хочет сегодня еще позвонить благотворителям в Тюмень — узнать, приедут ли они на мероприятие коллег из Санкт-Петербурга.

— Сейчас буду звонить узнавать, что там у нас с мероприятием этим. Что-то мне девочки [из «Ночлежки»] написали, что 25-го уже прилетают. Это уже скоро, — говорит Людмила Самойлова.

Когда мы выходим из кризисного центра, на улице уже стемнело. Во дворе на лавочке собралась хмельная компания. На календаре середина августа — ночи становятся прохладнее. Кризисному центру «Человек человеку» пора готовиться к зиме.