«Я как крепостной. До конца буду»: как пахарь под Красноярском свой поселок спасает и почему отказался жить в Германии

Всего 40 километров от Красноярска, чтобы оказаться в России аграрной. Уходящей. Неустроенной, в сравнении с городом. Без крупных агрохолдингов и сельхозпредприятий. Доживающую на каком-то своем — несмотря на урбанизацию и цифровизацию — менталитете. Корреспонденты NGS24.RU Алексей Тайганавт и Мария Ленц отправились в поселок Красный Пахарь за фоторепортажем в самый разгар посевной.

В Красном Пахаре я был лет двадцать назад. Ездил туда снимать сюжет про братьев фермеров, потомков поволжских немцев. Благодаря которым этот населенный пункт в свое время не загнулся и не исчез с краевых карт. Причем двое из братьев-крестьян к тому времени успели по программе воссоединения семей съездить в Германию. Пожить там, плюнуть на европейскую устроенность и вернуться к своей пахоте обратно. Говорили, что тут, в России, возможностей больше…

Встретиться с Виктором Кадочниковым, главой сельхозпредприятия, договаривались несколько дней. «Мне некогда сейчас, посевная, а работник на похороны уехал, я за него на транспорте», — говорил он по телефону. В итоге согласился: остановились на том, что общаться будем без отрыва от производства.

Люди здесь, кажется, всеми корнями еще из той советской эпохи, которую сейчас почему-то принято вспоминать с приятным придыханием. Забыв все неразрешимые противоречия, что там были. Может потому на фоне нынешних они кажутся не такими уж и неразрешимыми.

Живут — хочется написать в «колхозе», как раньше, но правильно — в поселке: Красный Пахарь, Емельяновского района.

Красноярск хоть и остался позади, но вдоль по Енисейскому тракту земли под себя подмял — промышленными корпусами инструментального завода; еще более гигантским складом распределительного центра «Пятерочки».

К нему нескончаемым потоком тянутся тяжелые фуры. Везут продукты. Вряд ли выращенные на полях тех фермеров, к которым мы сейчас едем.

Сворачиваем с трассы, за редким березовым лесом по обеим сторонам поселковой дороги черным лежат вспаханные поля. У деревенских сейчас посевная в самом разгаре. Всего 6 километров от трассы и мы въезжаем в поселок.

В Красном Пахаре три улицы. Береговая — потому что есть заросший камышами пруд. А еще Центральная и Трактовая.

По Трактовой нам попадается груженная фура-зерновоз. Потом встречаем трактор с прицепом удобрений — он тоже в поля. По Центральной гуляют дети.

В будние вся поселковая жизнь кипит на въезде, там, где стоит единственный на три сотни жителей поселка павильон. Он тут и продуктовый, и хозяйственный — все как обычно в деревнях.

За прилавком застаем владелицу торговый точки Оксану, она заполняет документы.

— Мы тут лет тридцать торгуем. Но хорошие времена подошли к концу, думаем закрываться, — говорит Оксана.

— Налоги?

— Да. И у людей денег все меньше и меньше. Плюс проблемы с интернетом. Он есть, но в основном слабенький, постоянно туда-сюда болтается. Все эти «честные знаки», все подписывать: на компьютере подписывать надо, на терминале надо.

— Интернет теперь везде тормозят с переменным успехом.

— Нам-то совсем нехорошо, у нас же все должно работать. Тут все «пикать» нужно. И мы теперь постоянно перекидываем, то одну симку подключаем, то другую. И за все — рассчитывайся. Сильно нас государство зажимает. У нас свет 13 руб/кВт. Мы зимой в месяц платим больше 100 000 рублей. Где их взять? Откуда? Налоги тоже 50 000 в месяц. И что остается? Какой мне смысл этим заниматься.

— А что из местного фермерского есть?

— Ничего. Картошку возим, морковку возим, молочку тоже — все привозное… Хотите купить бизнес готовый? Продаю, покупайте, — добавляет Оксана.

Мы не хотели.

На кассе продавец отсчитывает сдачу покупателю, щелкая деревянными костяшками счетов.

— Да, я только на счетах работаю. Уже 25 лет, молодежь вообще не понимает, как на них считать можно. Тут недавно на «рилсы» меня снимали с этими счетами — для них это дикость, а я по-другому не хочу, — рассказывает продавец Лида. — Кстати, меня обращаться с ними давно еще научила мама нашего фермера Виктора Кадочникова. Знаете, же его? Он у нас тут градообразующий. Замечательное овощехранилище построил, но оно сгорело у него потом, восстановили.

Про Виктора Кадочникова, конечно, знаем. В богом, но не людьми, забытую эпоху СССР таких, как он называли «крепкий хозяйственник». Он из семьи немцев депортированных в середине прошлого века с Поволжья.

— Раньше тут, наверное, большинство народа были с немецкими корнями. Бабушки, дедушки вообще хорошо язык знали. Причем говорили на каком-то диалекте. У меня у самой мама немка. Так что я немецкий маленько тоже «ферштейн», — продолжает Лида.

— А сейчас?

— Ну поразъехались же много, молодежь особенно. Кто заграницу, кто по городам.

— Как и везде. Хотя у вас на улицах дети гуляют, для такого маленького поселка — уже что-то.

— Да, у нас и школа начальная есть. Но это пока. А потом что нас ожидает — мы не знаем ничего.

— По телеку говорят, что все хорошо будет.

— Да-да, только в жизни все наоборот у нас делается. Мы-то ладно еще, мы на земле, все равно с голоду, как говорится, не помрем. Вырастим ту же «картошку-моркошку» и все остальное. А вот дети наши, внуки, что их ожидает?

Нормальный вопрос, риторический.

Покупаем в павильоне свежие хлеб и булки с курагой — их, свежеиспеченные, как раз перед нами привезли из другой деревни. Местной хлебопекарни нет.

Идем в контору фермерского хозяйства Кадочникова. Она на другом конце поселка. Но тут все близко, разумеется.

Яркое солнце, чистые (действительно чистые) улицы и аромат свежего хлеба в воздухе. Почти идиллия деревенская. Зрелища тоже где-то рядом — плакат на здании сельского клуба обещает в скором времени выступление цирка зверей. А пока тут хватает своих: в клетке у забора под солнцем резвятся утята.

Прибранные дворы, возле одного из таких самодельная детская площадка, клумбы с цветами. Уличные горшки краской подновляет местная жительница

— Маленько охота свеженьких цветочков, не пойдешь же за ними в поля, хочется своего, чтобы красота была кругом, — поясняет Любовь, и продолжает. — Конечно, при нашей молодости все было веселей. Начиналось тут с землянок везде. В основном немцы с Волги были и литовцы. Немцы так и остались, а литовцев-то уже почти нету. Но русских все равно меньше. В 1990-2000-х тут ужас был. Спивались, воровали по-черному. А сейчас мы даже двери не замыкаем.

— Тут удобно, город близко.

— Для нашего поколения хорошо, да. Мусор вывозится. Хлеб привозится. Пенсия есть. Хозяйства сейчас как такового люди уже не держат. Вот раньше много было, а сейчас в основном птицу, чтоб яйцо хотя бы свое было, не покупное. Нам много не надо. Но мы не вечные: кто потом здесь останется? Развалится окончательно все, какой-нибудь предприниматель возьмет и снесет это все, — говорит женщина.

Впрочем, в скорый конец деревни Любовь, кажется, не очень верит — минора в ее голосе точно не слышится. Из ее дома доносятся громкие детские голоса: «это внуки, но еще не все», объясняет она.

— Фермерское хозяйство пока работает, деревня маленько держится. Задержалась, так скажем, да. А так бы тут уже давным-давно ничего не было. Правда, у него эти и трактористы, и машинисты, все уже в возрасте, — говорит Любовь.

Градообразующее предприятие «Пахарь» на окраине поселка, за забором. Сейчас тут безлюдно. У головной конторы стоит «Паджеро», директорский. Как раз, чтобы мотаться по полям. Сам директор дожидается нас в своем кабинете, подписывает бумаги.

— Планы пришлось перестраивать все, раз пообещал, а вообще думал, конечно: «Зачем мне это надо?» — встречает нас Виктор Кадочников, впрочем, претензии в его голосе нет, скорее — усталость. — Я сейчас к сеялкам поеду. Сегодня еще не был у них, а хоть раз в день я должен там побывать. Поехали?

— Вы все свои точки объезжаете?

— Да, я все везде сам. Вы поймите: специалистов не хватает. Сын у меня занимается реализацией зерна, у него свои задачи. Вот мы выиграли тендер на поставку ячменя в Большую Мурту — он туда сейчас по два раза в день ездит. Вчера бухгалтер должен был подписать договор на поставку продовольственного зерна. Тоже надо заниматься. На земле у нас всегда так: либо опаздываем, либо что-то догоняем. И один человек 50 работ делает.

Мы устраиваемся в его просторном рабочем «Мицубиси» с повидавшим деревенские дороги лобовым стеклом.

— Вчера только с КАМАЗа пересел. Четыре дня на нем работал: у парня умерла теща, он уехал на похороны, я его подменял, — продолжает Виктор Кадочников. — Не могу же я первому встречному доверить зерно на посев возить. Садимся хоть на что, если надо.

Виктору Кадочникову 67 лет, 51 год из них — в сельском хозяйстве.

— Наша семья уже больше полувека здесь занимается сельским хозяйством. Мы, наверное, всем уже порядком надоели за эти 50 лет, — шутит Виктор, выруливая в сторону полей. — Ну, пытаемся поддержать как-то всегда. С каждым годом это все тяжелее.

— Я как-то «сто лет назад» общался с вашими братьями, которые уезжали в Германию жить, а потом вернулись. Вы там были?

— Уезжали братья, да, но они все вернулись. Я тоже ездил, поглядел, а когда обратно летели, сказал: «Я не только жить, даже в гости меня больше не ждите».

— Что так?

— Да я не знаю, почему. Вот эта теснота там. Зарегулированность всего и вся. Не то всё… какие-то нормативы на каждый шаг. Хотя нас сейчас тоже к этому хотят подвести. Чувствуется это, потому что кругом «это нельзя, то нельзя, вот это плохо». Это все отразится на наших детях и внуках. Они будут, как искусственный интеллект, мыслить свободно не смогут. Их приучат к такому. И это плохо… Я поехал туда, когда мне было под пятьдесят. Перестраивать себя ломать, зачем? У меня здесь всего хватало.

В Красном Пахаре фермер сеет около 2 000 тонн зерновых. Сто гектаров у него под картофелем, еще часть земли под бобовыми. В его предприятии работает 10 человек.

— Наша головная боль — это кадры. Село стареет. Как бы мы не хотели молодежь в селе не держится, не хотят здесь жить. Это глобальная проблема. И не только наша, по всей России так. Все в город. Город вырастает за счет чего? Не за счет того, что там рожают по пять человек, а за счет села, так же? Значит, в одном месте должно быть пусто, где-то густо. Пусто становится на сельской территории. Сейчас они не развиваются. Деньги в сельские территории не вкладываются, — продолжает Виктор Кадочников.

— Картофелем по всей России торгуем. И в Красноярск поставляем и на Дальний Восток. Но в этом году туда хуже идет: там Китай захватывает наш рынок. До Читы нынче мы отгружали картофель, — рассказывает Виктор Кадочников. — У нас проблема с перепроизводством и зерна и картофеля. Причем на рынке очень много картофеля «левака», неучтенного. Ну и цены низкие на нашу продукцию.

— Ценники видите в супермаркетах в Красноярске?

— Это не наши цены. Не к нам вопросы. Мы сегодня картофель продаем в среднем по 16 рублей за килограмм. Это оптовая цена, а дальше там уже по цепочке стоимость растет, без нас. Вот и считайте, сколько достается крестьянам.

— Что с ценами на зерно?

— Ценовая политика на нашу продукцию — она никак не соответствует реальности. Как сказал один из директоров: «Мы социальная составляющая». Не рыночная. Пять лет цена на зерно не увеличивается.

— В магазинах хлеб дорожает.

— Это у вас. Наше зерно, как стоило последние пять лет по десять рублей, так и стоит. А я знаю, что люди и по шесть-по семь рублей продают. Опять же у нас полный цикл, больше возможностей. Есть мелкие, им хуже приходится. Еще бумажная волокита огромная. Для того, чтобы продать зерно, вывезти его — столько бумаг нужно заполнить, вы не представляете даже.

Подъезжаем к трактористам, которые обрабатывают поля гербицидами. Сейчас они сидят в тени у бочки на краю поля. Не работают.

— Это что, отдыхаем, да? — говорит Виктор Кадочников. — Что делаем?

— Я круг сделал, ветер поднялся, бесполезно. Домой поеду, — говорит работник.

— Ну да, можете ехать домой, отдыхать. Вечером тогда давайте, ветер утихнет. Приступайте сразу.

А мы переезжаем на следующий участок работы. Здесь во всю сеют зерно и добавляют удобрения в почву.

— Вы говорите, проблема с кадрами, может на зарплату звать?

— Мы зовем деньги зарабатывать, а не получать. Никто бесплатно ничем не занимается. Оно всегда было так.

— Хорошо. Сколько заработает механизатор на посевной?

— На посеве он заработает за месяц в пределах 200 000 рублей. Работать 12 часов в сутки придется. Но и на эти деньги нет специалистов, они все в единичном экземпляре.

— Тут еще проблема в сезонности. Удержать людей сложно, когда ты не можешь обеспечить его на постоянной основе, как это бывает в крупных хозяйствах. Там попроще маленько, — говорит Виктор.

— Какие прогнозы по вашему хозяйству?

— Я честно признаюсь: не могу сказать, что будет вечером… Вообще мы развивались где-то года до двадцатого. Сегодня о расширении речь вообще не идет. Нам бы удержаться на плаву, так скажем. Потому что пока мы живем без кредитов. На субсидии рассчитывать не приходится. Не то чтобы мы тут в панике какой-то были, нет. Работаем, живем, просто больших планов теперь не строим.

— Еще лет 10 назад намного проще было, даже очень хорошо. Настоящая стабильность. Там много субсидировало государство. Технику купил, тут же получил и опять вкладываешь в производство. У нас большая покупка была года три-четыре назад — мы тогда посевной комплекс приобрели за 15 миллионов рублей. На свои, не заемные. Сегодня такого уже позволить себе не можем, — рассказывает Виктор.

Мы добираемся до следующего поля. Здесь работники заполняют бункеры зерном и удобрением. Виктор Кадочников коротко переговаривает с ними — тут все в порядке. Процесс идет как запланировали.

— Как долго рабочий день длится у вас?

— По-разному. Вчера в 23.00 домой приехал, иногда бывает в два ночи возвращаешься. Я, наверное, как крепостной буду иногда, — говорит Виктор.

— Нормальный такой график. Когда на отдых?

— На пенсию что ли? Я же говорю: я как крепостной. До конца буду.

— Как капитан тогда уже.

— Да, точно. Тот, кто уходит последним со своего корабля… Я иногда задумываюсь, что ждет фермерство?. Мы же этапами живем в России. Были крестьянские хозяйства, потом их укрупнили — те же колхозы, совхозы эти. Потом опять начали мелкие хозяйства возрождать. Теперь холдинги, большие агрокомплексы в ходу. Как там дальше будет?