Красноярск облысеет? Почему тополя сбрасывают листву, а каштаны прижились в Сибири — говорит ученый

В начале лета красноярцы заметили странное: тополя, которые десятилетиями считались самыми выносливыми деревьями в городе, вдруг начали сбрасывать только что распустившиеся листья. Зелень желтела и осыпалась так, будто на дворе не июнь, а октябрь.

Само по себе это можно списать на капризы погоды. Но кандидат биологических наук, научный сотрудник Института леса им. В. Н. Сукачева Мария Кириенко, с которой мы поговорили о городских деревьях, ставит осыпавшуюся листву в один ряд с другими тревожными приметами последних лет.

Хвойные, веками составлявшие основу сибирского леса, чахнут. Зато южные деревья, которым здесь по всем правилам не место, разрастаются и цветут. Что-то с красноярской флорой происходит, и чтобы понять, что именно, придется отойти на четыре столетия назад.

Чтобы понять, что происходит с городскими деревьями сейчас, стоит представить эту территорию до 1628 года, когда города еще не было.

«Если представить долину Енисея без Красноярска и его спутников, то на месте города господствовали сосновые боры на сухих террасах и скалах и темнохвойная тайга — ель, пихта, кедр — в более влажных местах. По берегам рек росли бы ива, ольха, тополя», — описывает Кириенко.

Сосен было особенно много. Путешественники, добиравшиеся до Красноярска в XVIII веке, отмечали леса и вокруг острога, и прямо внутри него. На месте нынешнего Центрального парка когда-то стоял коренной сосновый бор.

Прибрежные породы заняли свои места не случайно. И тополь, и ива, и ольха выдерживают долгое подтопление, которое периодически случается, когда поднимается уровень Енисея. Один из таких аборигенов долины это тополь черный, он же осокорь. Крупнейшие его экземпляры до сих пор растут на острове Татышев, и возраст некоторых деревьев может достигать 100–150 лет.

Вообще осокорь долгожитель и доживает до трех веков. В отличие от городских посадок тополя бальзамического, деревья на Татышеве остаются частью естественной пойменной экосистемы, существующей здесь испокон веков. Но, как предупреждает Кириенко, сегодня этим деревьям приходится тяжело.

«Сейчас популяция черного тополя на Татышеве находится под большой угрозой из-за работ по благоустройству. Из-за увеличения рекреационной нагрузки и без того возрастные деревья сильно страдают», — рассказывает биолог.

Большую часть этого зеленого богатства город со временем уничтожил. Растущему Красноярску требовалось много древесины, и сосну с лиственницей вырубали почти подчистую. Добавляли пожары: деревянный город горел, и самые крупные пожары 1773, 1778 и 1881 годов выжигали его едва ли не дотла. Окрестные леса шли на то, чтобы отстроиться заново.

Следующий удар по красноярской флоре нанесла индустриализация, и на этот раз пострадали уже не пригородные леса, а сами городские посадки. То, что происходило на рубеже 1950–1960-х годов, старожилы, возможно, еще помнят.

«Началось массовое и быстрое усыхание взрослых деревьев тополя бальзамического и березы, которые считались самыми надежными и устойчивыми видами. Деревья буквально на глазах теряли листву, ветки усыхали, и через два-три года дерево превращалось в сухостой. Городские службы не успевали их спиливать. Это явление тогда назвали антропогенным усыханием», — рассказывает Кириенко.

Причина была в воздухе. Красноярск обзаводился крупными предприятиями и ТЭЦ, асфальтировал дворы и улицы, и к появившимся загрязняющим веществам деревья оказались не готовы.

Именно эта массовая гибель заставила задуматься: чем озеленять город, если проверенные породы не держат удар? Вопрос о расширении ассортимента деревьев впервые подняли сотрудники Института леса им. В. Н. Сукачева в середине 1970-х. В 1977 году в красноярском Академгородке заложили дендрарий, испытательный полигон для растений-интродуцентов. Идея принадлежала тогдашнему заместителю директора института Игорю Коропачинскому, организацию работ по созданию коллекции взял на себя Александр Исаев, а непосредственное руководство поручили Реджинальду Лоскутову.

Задача была двойной.

«Перед учеными стояла задача отобрать виды, устойчивые не только к сложным природно-климатическим условиям, но и к произрастанию в условиях города с высоким промышленным загрязнением», — поясняет Кириенко.

Начинали примерно с 600 видов деревьев и кустарников, их семена и саженцы свозили из разных ботанико-географических областей страны и мира.

Часть видов отсеялась сразу, не пережив морозов. Но то, что осталось, превзошло ожидания. Сегодня для условий Сибири уверенно рекомендуют больше 150 декоративных деревьев и кустарников, которые не только растут, но и дают потомство.

«Если еще 40–50 лет назад невозможно было себе представить каштаны, растения центральной и южной полосы России, цветущими в центре Сибири, то сейчас это абсолютная реальность», — говорит Кириенко.

Прижились гости из Восточной Азии: маньчжурские абрикос, орех и лещина, амурский бархат, черемуха Маака. Освоились североамериканцы: красный дуб, колючая ель, пенсильванский ясень. Есть в дендрарии и европейцы, и растения с Кавказа, из Крыма, Средней Азии, с Алтая и Саян, и даже памирский эндемик экзохорда Королькова.

А вот теперь самое важное. Список прижившихся пришельцев, похоже, скоро пополнится теми, кто раньше в Сибири не выживал.

«Изменения климатических условий этому способствуют, тогда как типичные представители аборигенной флоры, в частности хвойные виды — ель, лиственница и пихта, — напротив, стали чувствовать себя хуже», — отмечает Кириенко.

То есть направление поменялось. Раньше чужаков отбраковывал сибирский холод, а аборигены держались. Теперь южные виды получают фору, а коренная тайга начинает сдавать.

Возвращаясь к тополям, которые сбросили июньскую листву: для специалистов это тревожный симптом. Объяснение, по версии Кириенко, кроется в погодных качелях. Экстремально холодная весна сменилась внезапной жарой, и деревья просто не успели перестроиться.

«Деревья испытывают большой стресс от таких аномальных скачков температуры и не смогли адаптироваться к резко изменяющимся погодным условиям, плюс городские насаждения ослаблены высокой нагрузкой от работы промышленных предприятий, транспорта, воздействия реагентов и прочих факторов», — говорит биолог.

И этот единичный, казалось бы, эпизод укладывается в ту же картину, что и слабеющие хвойные, и осмелевшие южане.

«Не скрою, ученым и специалистам в области зеленых насаждений становится крайне не по себе от того, как в последнее время ведут себя растения. Ведь они, как лакмусовая бумага, показывают изменения окружающей их среды и самые первые реагируют на изменившиеся условия произрастания», — признается Кириенко.

В ту же логику укладывается и история с тополиным пухом. В этом году, по наблюдениям биолога, многие сережки с коробочками облетели, не успев созреть, так что пуха красноярцам достанется по минимуму. Сколько его будет в конкретный сезон, зависит от погоды этого года, а сами сбои в сроках цветения некоторые климатологи связывают с глобальным изменением климата. О том, когда вообще ждать пуха в Сибири, Кириенко рассказывала ранее.

Если деревья настолько чутко отзываются на перемены, то и подбирать их для города нужно осознанно: разные породы под разные задачи, под промзоны и дворы, под скверы и набережные. Рецепт, по словам Кириенко, известен.

«При грамотном подходе — соблюдении биологических требований древесных видов, качественном посадочном материале, хороших постпосадочных уходах — можно увидеть хороший результат в озеленении. Пока, к сожалению, все перечисленные пункты у нас очень страдают, в том числе и в части ассортимента растений в городском питомнике», — говорит биолог.

Деревья не умеют говорить, но реагируют на перемены раньше людей. И то, что сейчас происходит во дворах и парках Красноярска, это их способ сообщить, что среда вокруг них меняется быстрее, чем город успевает это учитывать.

В конце апреля NGS24.RU объяснял, почему рано радоваться снижению числа лесных пожаров и почему восстановленный лес увидят лишь наши внуки.