«Мы уйдем — и тут уже никого не будет». Как выживают последние охотники-промысловики Сибири: репортаж из дремучей тайги

Из-за нашествия медведей в этом году многие заговорили о том, что одной из причин этого стал полный развал системы охотоведческих хозяйств в стране. И это на самом деле так. Охотники-промысловики, что называется, «доживают свой век». Молодежь работать в тайгу не идет. В деревнях на промысел отправляются, как правило, те, кто занимался этим еще во времена СССР. Корреспондент NGS24.RU Алексей Тайганавт побывал на юге края и вместе с «последними из могикан» забросился в тайгу на подготовку к охотсезону. Смотрите его фоторепортаж.

Звонит знакомый охотник Саня, говорит: «Там у промысловика помощник на порогах утонул, а ему забрасываться надо к сезону. Поедешь помочь?»

Охоту не одобряю. Но тут — промысловики, которые живут за счет добычи пушнины. «Последние из могикан», вымирающее в России племя. Одиночками подолгу живут в тайге.

В свои зимовья за пару сотен километров от поселка они начинают забрасываться в середине сентября. Так, чтобы через месяц, не отвлекаясь на «бытовуху», идти в лес — работать.

Саня из Красноярска гоняет к ним: перенимает опыт, да и места там крутые. Попал туда раз — и обязательно захочешь вернуться.

Поехали. В Кордово, Курагинского района. Поселок на юге края, от Красноярска три с лишним сотни километров. Стоит сам по себе в роскошной таежной долине на берегу Кизира.

Дичь и пушнину здесь добывали еще до революции. В советские годы местный охотпромхоз был одним из лучших в стране по заготовке соболей. Его стенды стояли на ВДНХ.

Всё у них крутилось вокруг охоты. Давно.

— Блин, золотари, всю природу тут поиспоганили, — ругается Саня, когда по убитой грунтовке едем мимо заваленных кедрачей и бойких, теперь искалеченных, речек. Их — пока застыла техника золотодобытчиков — утешает хмурая тайга. Рассыпает разноцветье листьев, зовет окриками птиц.

Старая «четверка» дребезжит под грузом Саниных и моих вещей, ими утрамбовали салон под завязку. Советское железо мается на ходу, но еще дюжит. Мчим, как можем, и к вечеру закатываемся в Кордово.

А здесь — застолье, плов в казане на огне, веселые разговоры. Проводы охотников, почти как в армию. Впереди же несколько месяцев тяжелой работы. И неизвестности. Местные знают об этом лучше других.

Шесть часов утра. Обрезанной пластмассовой канистрой вычерпываю воду из плоскодонки. Длинная и узкая, она приспособлена к мелкой воде и порогам, местные их делают сами, чтобы ходить по Кизиру.

Промысловик Георгий Зуев стаскивает с уазика груз. Его тут полтонны: запасы еды, инструменты, стройматериалы, топливо, патроны, широкие охотничьи лыжи и много чего еще по мелочи.

Практически все распихано по алюминиевым и пластиковым флягам, либо тщательно обернуто в брезент — до охотничьих изб нам два дня хода вверх по реке с ее шиверами и опасными порогами.

Георгий, или Гера, как его тут называют, в охотниках 40 лет. Ему седьмой десяток, по-таежному крепкий, он без суеты и как будто не напрягаясь перетаскивает вещи.

— Да нам уже деваться некуда, надо как-то дорабатывать. Приехал я сюда в 84-м и поступил на работу в промхоз. Много нас было тогда. А сейчас… — Георгий ставит на корму флягу, набитую салом, сухарями, еще какими-то запасами. — Троим — за шестьдесят, еще один — ему полтинник. И всё.

Идем против течения по смурному Кизиру. По пути к нам присоединяются аэролодка — на ней промысловик Валера Худых, Саня у него в помощниках — и еще один охотник на мощной резиновой лодке.

Плоскодонка деловито тянет по горной реке. По берегу навсегда заякорились мелкие поселки. Нам не по пути с ними, и они скоро исчезают в поворотах. Дальше только осенняя тайга, она рекой и ветрами бежит до самых дальних горизонтов; по бокам вырываются из нее на воду массивные скалы.

На них вдруг мелькают алюминиевые пирамиды заброшенных памятников. Кто-то из местных охотников и рыбаков остался тут навсегда.

Через шесть часов пути пришвартовываемся у первого порога. Опасный, для нашей лодки точно. Ее оставляем на берегу: выше над порогом на приколе есть еще одна. Так добираются почти все.

В лесу на возвышенности над хаосом бурлящих потоков Кизира мини-погост. Два надгробных памятника, под которыми нет тел. Первый поставили в 1961 году троим участникам геологической экспедиции, их лодку затянуло в водоворот. Еще один от 1980 года. Кто были эти люди — местные не помнят.

Георгий выкатывает припрятанную в лесу двухколесную тележку — на ней, да на собственном горбу, переносим мотор и вещи метров за триста на ту сторону порога. «Ветродуй» охотники перегоняют по земле. На всё про всё уходит часа три.

Снова на воду. К ночи останавливаемся на ночевку в тесном прибрежном зимовье. Охотники готовят по-быстрому ужин, травят байки про знакомых и одиночный таежный быт. Старые, прожитые или услышанные от кого-то истории, пересказанные на тысячи ладов.

Если они и заканчиваются чьей-то гибелью, то рассказываются без надрыва, по-бывалому: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать».

— Просыпаюсь ночью от лая моих зверовых собак. Слышу, что в тамбуре, под навесом, в рот компот, медведь буянит! А тогда же налобных фонариков-то не было. Только этот трехбатареечный, который надо стучать, чтоб он заработал. Он не загорается, — в лицах рассказывает Валера Худых. — Зажег я керосинку: за окном снег с дождем, темнотища. Елки-палки, что делать-то?

Валера Худых на промысле с 1989 года. Летом, когда нет сезона, забрасывает туристов по реке к трекам Восточного Саяна. Его слушают внимательно, как в первый раз.

— Хорошо ружье со мной в избушке стояло (промысловики обычно оставляют оружие снаружи под навесом. — Прим. ред.). Стрельнул наобум, ору ему, радио включил на всю катушку — бесполезно. Не уходит, жрет там. Ломится в дверь, она открывается, а у меня еще и лампа потухла, — продолжает Валера. — Стрельнул еще, кинулся ко входу — практически оттолкнул его, заперся. Короче, догадался печку затопить: у нее труба вбок выходила, как раз на медведя пахнуло. Тогда только он убежал. Сижу, думаю: «Да нафиг эту охоту, брошу всё!» Ну, ничего — пять минут попереживал, и нормально.

С утра реку убаюкал, укутал туман и, будто оберегая ее сон, отступает нехотя — грозит нам смутными силуэтами деревьев в воде. День занимается пронзительно ясный. Обычно в это время тут заливает дождями.

Вода низкая, шиверы и Зайку — еще один порог — проходим без остановки.

Один из охотников сворачивает на свое зимовье. Валерин «ветродуй», как более скоростной, скрывается за поворотом.

Георгий на одном из речных участков неожиданно вырубает двигатель. Молчит, поминает родственника, который погиб в этом месте зимой 2004 года: выходил домой из избушки и провалился в полынью.

Во второй день остается недолго до зимовий. Единственное препятствие на реке: четвертый порог. Как и первый, категорийный (и здесь тоже погибали люди). Оставляем моторку, местность гористая, и наших полтонны переносим сами, без тачек для транспортировки. Аэролодку так не утащить.

Валера на скорости заводит ее в шумный пенящийся поток, втыкается в промежуток между камнями. Дальше идти опасно.

Нам везет: у порога на «перекур» остановились трое местных, которые спускались по реке. Тут принято помогать. Цепляем лебедкой аэролодку и всей толпой вытягиваем ее на валуны.

Отделались легко и почти быстро, только у одного из местных от перенапряжения заломило спину. Ему на ходу вкололи «обезбол» из походной аптечки, и все довольны, сели отдышаться.

— Помоложе были, шли втроем на трех лодках. Каждый свою обтаскивал сам, никто не помогал. И груза было больше, чем теперь. А сейчас перетащили — и все устали, блин, — одобрительно резюмирует Валера Худых.

— Ты как в охотники попал? — спрашиваю его.

— Да тесть меня в конце 1980-х «сблатовал» в промхоз. Я же приезжий был. Никакого опыта, но раньше всё решалось просто: пришел молодой, незнающий, и его к бывалому охотнику ставят на год учеником. А потом уже на свой участок и доходишь сам. Сейчас нет такого уже давно.

— Когда бросишь это дело?

— Кто знает. Как ты всё бросишь это? Изба без присмотра долго не протянет. Она ж стоит на земле, без фундамента, безо всего. Где медведь что-нибудь свернет, где крыша чуть побежит, и всё, нафиг.

— Не надо торопить события. Точно тебе говорю: всё придет к тому, что мы уйдем, и тут уже никого не будет, — продолжает после паузы Валера. — Лет 20 еще промысел просуществует. Слишком много ограничений. А оплата… Да и деревни зачахнут со временем окончательно. Придут большие компании, которым нафиг не надо кого-то содержать: будут по вахтовому методу работать. Придет это всё. А пока живем и живем.

Вечером доходим до Валериной избы, помогаем ему перенести вещи и с Георгием идем уже одни до его зимовья.

— Нужно продукты растащить по избушкам. Восемь избушек. Дрова подготовить. Путики пройти, где завалено, пропилить. Подремонтировать ловушки все. Успеть до начала сезона, — говорит Гера.

— Успеваешь?

— Да когда как. Дожди пойдут, снега, особо-то не наработаешь, чего там по сырому лазить? Уже по ходу и где что подправляешь. Когда молодыми были, старались летом попасть, чтобы успеть.

Мы пьем чай в его зимовье. Комната два на три, стол у окошка, деревянные нары, буржуйка, газовая плитка. В углу вместо образа плазма — в избах давно уже спутниковое ТВ, запитываются от солнечных батарей.

Под одной крышей с его жильем — маленькая баня и место под склад вещей. Георгий приводит их в порядок после долгого отсутствия. Лезет проверить лабаз, громко ругается: в старом матрасе там свили гнездо шершни. Выбрасывает.

— Я как-то их гнездо нашел размером с футбольный мяч! Их там штук 70 было. Задолбался выводить, — говорит Георгий.

День пролетает быстро за сотней мелких, но необходимых дел. Завтра пойдем на другую избу, смотреть тропу и забрасывать продукты. А пока — отбой.

Тишина. В холодных всплесках ночи темный Кизир тащит куда-то за собой звезды. Они стоят на своем, мерцают в воде. Из окошка Геры льется свет, единственный яркий на всю округу.

Резкий подъем в гору. Хорошо хоть не слишком затяжной.

— У нас, чтобы до следующей избы дойти, по два перевала в день делаешь, с перепадом высоты в пятьсот метров. Походи так, — рассказывал мне Валера Худых.

С тяжело нагруженными припасами рюкзаками идем с Георгием до другой его таежной избы. Семь километров леса до нее.

Тропа почти чистая, местами приходится перелазить через тяжелый поваленный кедрач. Солнце греет больше, чем нужно: «Сейчас подожди, дойдем до ключа», — подбадривает Гера.

Дорога, наторенная десятилетиями. Охотники по ней ходили еще задолго до Георгия — он показывает мне хорошо сохранившийся древесный капкан на сосне.

«Использовали его для ловли белок, вот сюда навешивалась приманка. Она лезла за прикормом, и ее придавливало. Его еще в советские времена устанавливали», — рассказывает промысловик.

По одним ему знакомым ориентирам он находит небольшой ручей; из дудника делает две соломинки, чтобы удобнее пить прямо из родника. Распечатывает пачку рафинада и закидывает в рот сразу несколько штук.

— Обычно стараюсь не пить по пути, потому что мгновенно слабнешь от воды. Проверено. Но сейчас мы сахарозки «крутанем» маленько и попрем.

Собираемся. Через пару часов доходим до зимовья на берегу небольшой быстрой речушки. Здесь лабаз и совсем простая изба.

«Если несколько человек возьмутся, за три дня ставится такая под крышу. Потом начинаешь обустраивать», — рассказывают здешние охотники.

Георгий в зимовье. Снова ругается: «Вот гад какой, матрас-то нафига он раздербанил». Медведь, пока на избе никого не было, поразбросал вещи, погрыз аккумулятор, какие-то старые вещи. Но матрасу досталось больше всех.

Охотник убирает в лабаз принесенные запасы. Устраивается на голых деревянных нарах на короткий отдых.

— У меня сын почему не стал охотником? Тяжелая работа и не денежная. По крайней мере, по теперешним временам… Каждый год ты же не ловишь сотнями этих соболей. Бывает, что и минимум штук 30–40–50. А на них попробуй поживи молодой семье, — рассуждает Георгий.

Говорит, во времена СССР был обязательный закуп пушнины, зарплаты были по 400 рублей и больше (выше средней почти в два раза). Сколько сейчас за сезон зарабатывает промысловик, отвечает, как принято в здешних краях: «По-разному». Впрочем, другие охотники мне подтверждали: «Можно и больше миллиона рублей заработать, а может случиться, что и трехсот тысяч не получишь».

— Здесь совершенно другая жизнь. Кому охота месяцами сидеть: без врачей под рукой, развлечений, с непонятной погодой? В советские годы нас вертолетами забрасывали. В 1990-е, елки, когда всё повалилось, и техники особо не было, пешком отсюда ходили, — говорит Георгий Зуев. — На лыжах по реке шпаришь и по 80, и по 100 км. Потом у поселка на «Буранах» встречали.

— Так и не факт, что выйдешь. Это на «ветродуе» нипочем, а когда его нет, то можно и встрять — лед не встал, и всё. У меня было такое, что ночевал зимой под деревом. Вдвоем шли.

— В палатке?

— Да какое «в палатке»?! Не было у нас ничего. По избам же шли. Она вот рядом — на другом берегу, и не перейдешь. Река не замерзла как надо. Всю ночь костры жгли, чтобы не околеть, нафиг. Не особо приятно было, — вспоминает Георгий.

Коротко отдохнув, собираемся обратно. Шагать по таежной тропе без груза легче и быстрее. После перехода Георгий идет прилечь в своей благоустроенной избе.

Еще несколько дней подряд мы бродим с ним по окрестностям: на лодке и пешком, пробираясь где-то по завалам, где-то в зарослях и через глубокие овраги. Он с бензопилой правит путики, заготавливает дрова, тщательно чистит лодку, подновляет, где нужно, свою избу. И собирается с силами, чтобы пойти на дальнее зимовье — туда только в одну сторону день ходу.

Мне пора возвращаться в город.

Забрасываюсь к Валере Худых на избу. Он вместе с Саней уже успел пройтись по двум избам, увидеть в тайге странный кратер («метеорит прилетал, что ли») и теперь на передышке в центральном зимовье.

Валерий постоянно чем-то занят, но между делом показывает мне тетрадь своих стихов, которые написал в молодости. Потом просит скинуть ему с моего телефона «эмбиент».

— Буду тут медитировать долгими зимними вечерами, — шутит он.

Наутро вместе с Саней на резиновых лодках медленно спускаемся по течению в большой безлюдной тайге.