Доживали до 120 лет и бунтовали против казнокрадов: известный красноярский историк Быконя — о характере сибиряков

Доктору исторических наук, профессору Геннадию Быконе недавно исполнилось 84 года. Он один из самых известных и заслуженных историков Красноярска. Почти всю жизнь преподает в педагогическом университете, занимается научными исследованиями и популяризацией науки. Опубликовал больше трехсот работ по истории России и Сибири позднего феодализма. Корреспонденты NGS24.RU Алексей Тайганавт и Маша Ленц побывали у него на рабочем месте.

— Вот видите у меня тут часть моих знаний: восемь томов исторических трудов. Это я за свои деньги издаю, — рассказывает профессор Геннадий Быконя.

Он только что закончил читать лекцию и встречает нас в своем тесном рабочем кабинете. Тут всё скромно: давно не новые шкафы с книгами и папками архивов; пара рабочих столов.

— Родился я в многодетной семье в Манском районе. У бабушки было 18 детей. Нас у мамы пятеро, выжили четверо. Мама была неграмотная, у отца семь классов образования. Он и научил меня читать в 4,5 года. У нас в семье всегда было трепетное отношение к учебе. Когда мои старшие брат и сестра делали уроки, им никто не должен был мешать. И я с большими скандалами выкраивал себе право посмотреть учебники. Мне особенно почему-то нравились по истории. Читал их потихоньку, — говорит Геннадий Быконя.

— А в школу я попал в шесть лет, случайно. Первого сентября выхожу на улицу, а там никого из тех, с кем играл нет. Начал узнавать — оказалось все пошли учиться, ну я и рванул к ним, посидел на уроке — мне понравилось, любопытно. Так и начал ходить. В конце первого полугодия учитель начальных классов объявляет оценки, а меня в списках нет — я в слезы. Мне говорят: приходи в следующем году. Отец пошел разбираться, повезло, что директор школы тоже оказался фронтовиком, разрешил остаться при условии, что буду хорошо учиться. Иначе, как и положено, только когда возраст подойдет.

В классе я очень быстро стал, так сказать, записным историком — у меня была хорошая память и тексты из учебников я помнил фактически наизусть. На уроках постоянно поправлял учителей, когда они ошибались. То есть такой нахальный неудобный ученик. И меня постоянно выгоняли за это с занятий. Помню была одна учительница — яркая такая женщина, наполовину грузинка — стала мне книжки давать, чтобы углублял свои знания, а не просто как попугай пересказывал содержание учебников, которые прочитал на три класса вперед.

— Жизнь в деревне — это много тяжелого физического труда. Я с четвертого класса на покосах, плюс 15 соток вскопать лопатой под картошку. Раньше редко, когда удавалось нанять лошадь с плугом. Постарше уже на заготовку леса ездил — нас с братом увозили в тайгу, делали шалаш и там жили несколько недель. Тогда стать механизатором было пределом мечтаний — я сильно увлекался техникой и автоделом, после школы даже поступал в политехнический институт на технологию машиностроения. Там не получилось, потому что в первую очередь принимали военных, дембелей. Спустя время устроился лаборантом физики в школу. Потом уже на истфак поступил.

Историко-философский факультет Красноярского государственного педагогического института Геннадий Быконя закончил в 1963 году. Работал учителем в Абане, потом там же директором вечерней школы рабочей молодежи. Через три года начал преподавать в педагогическом университете.

— У нас в семье все были технари, один я гуманитарий. В древней Руси таких называли «выродком». Это сейчас у слова негативный оттенок, а тогда это был человек, который чем-то выделяется из своего рода. Хотя математика у меня нормально шла, хорошие оценки были. Я просто-напросто очень не любил чистописание, черчение не любил, вымазывал тетради всё время.

— Почему выбрали именно историю Приенисейского края? Было же много вариантов, чем заниматься.

— Ну, видите, как, ранняя история связана, в первую очередь, с источниками. Источников немного. Кроме того, в Союзе был жесткий идеологический контроль. Не хотелось постоянно с этим сталкиваться. Сразу подумал: «нет, я буду только долгосрочными периодами заниматься и чем позже, тем лучше, там меньше всего они вмешиваются». Ну и то, я как-то, допустим, написал статью для сборника «Колонизация южно-сибирских земель» — в смысле первичное освоение русскими этих территорий. И нашего редактора вызвали на разбирательства: «Почему допускаете антисоветские выпады? Это что у нас колониализм, как в Америке или еще где-то?» Поэтому меня первоначально привлекло именно это направление, там всё-таки была более-менее относительно свобода выражений. Второй момент: местная история была наименее изучена, многие архивы не тронутые.

— Вы как-то рассказывали про первых жителей Красноярска, в частности, про крестьянина возрастом 120 лет. Это исключительный случай?

— Да, была такая запись о крестьянине Корноухове. Считается, что средняя продолжительность жизни конца 19 века была 36 лет. Сейчас, казалось бы, живут намного дольше. Но тут понимаете какая вещь — в то время была огромная младенческая смертность. Замуж выдавали рано, женщина рожала ежегодно, можно сказать, почти весь репродуктивный период, пока организм мог. По двадцать с лишним раз. В одном из регионов России в церковных книгах нашли запись, что у одного крестьянина было двести с лишним детей, у него поочередно было три жены. Так вот, надо учитывать, что младенческая смертность тоже учитывается в статистике по средней продолжительности жизни. Отсюда и такие данные по возрасту.

Несколько больших исследований Геннадия Быкони посвящены серии мятежей в конце 17 века, которые называют «Красноярские шатости». Это были одни из самых впечатляющих и успешных народных восстаний в Сибири против чиновников-казнокрадов, которые здесь чувствовали себя полными хозяевами. Тогда красноярцы сместили трех воевод подряд — высокопоставленных воров казнили по указу Петра I. За участие же в бунте никого не наказали.

— Как считаете, сибирская идентичность — она в чем?

— Мы говорим, что нет сибиряков как таковых, что Сибирь — это одна из, так сказать, этнических ветвей русского народа, наиболее продвинутая. Потому что мы помним: в Сибирь ссылали наиболее креативных людей. Землепроходцы приходили, беглые, авантюристы, т. е. народ энергичный, более свободолюбивый. Поэтому здесь всегда было меньше власти и больше воли. Вот Ключевский, самый такой яркий историк революционный, он что писал? История России — это история страны, которая колонизируется, то есть непрерывно новую территорию осваивает. А значит, славяне-русичи, русские, размазывались всё больше и больше на огромную территорию. По, теории Гумилева народы друг от друга отличаются не этнографией, а энергетикой. Смотрите, организм человека часть живой природы и настроен на то, чтобы тратить, как можно меньше энергии. Лучше сидеть, чем стоять, лучше лежать, чем сидеть, и так далее. А сибиряки в этом смысле отличаются ритмом энергетики — они пришли издалека, в новые природные условия попали и освоились. Значит, у них не жёсткие ритмы, не такие, как, допустим, у тех, которые веками на одном месте живут. Большая готовность к изменениям, терпимость к другим народам выше.

— Что для вас осталось самой большой загадкой в истории Приенисейской Сибири?

— Локальный исторический материал интересен тем, что позволяет увидеть все нюансы. А в них отражается закономерность и законы, как солнце в капле воды. Так что здесь глобальных тайн нет. Только частности. Вот, например, запись, что пятидесятник Потылицын, напился, «в огромную лужу забрёл и необычайно громко кричал». Дежурные вытащили его, в кутузку отвели. Вот что он кричал? Обидел его, воевода, и он, так сказать, вот так таким образом мыслил? Это интересно, но источник, к сожалению, сказать такие моменты не может. Остается домыслить. Но ведь как приятно — домыслить, кажется тебе, что ты нашёл ответ. Новизна очень привлекает…

В 2001 году Геннадий Быконя вышел на пенсию. Но в ВУЗе преподает до сих пор.

— Я своим студентам на экзамене говорю: «Мне скучно вас слушать. Я уже 50 лет слушаю одно и то же. Поэтому вы давайте эмоционально, покажите свое отношение к предмету. Чувствуйте, радуйтесь, покажите это. Мне приятно будет и вы балл лучше получите. И навсегда запомните этот вопрос на экзамене. Пока что-то открываешь, ты живёшь нормально, не растительно. Неважно в чём это проявляется. А когда рутина, одно и то же, вот это самое пакостное. В преподавательском деле очень много этой рутины, очень легко сбиться. Есть методички, есть инвентарь, и всё. Я с детства всё время оппонировал преподавателям, чтобы они там, мягко говоря, сказали что-то ещё. И теперь я никогда не скрываю, если ошибаюсь: „Извините, ребята, заговорился или не могу вспомнить“.

— Вы разрешаете студентам поправлять вас?

— Господи, я бы рад был, чтобы поправляли, задавали необычные вопросы. Лекции это живое общение, это новейший срез, а не тот, что когда-то в учебнике написали. И если мне говорят что я не прав, я всегда отвечаю: «докажи». У нас все спорное.

— Почему Красноярск так и не стал главным сибирским городом?

— Он еще может стать, потому что он центр Сибири. Но в истории у него печальная судьба — долго был окраиной региона. В подчинении Тобольску, Томску, в Колывановской губернии. Перестегивали к Иркутску. Есть такая шутка у иркутских историков: «Геннадий Федорович, вот Новосибирск одна нога, Иркутск вторая, а Красноярск то, что посередине болтается»… Я им отвечаю, что они еще пожалеют, мы их переросли значительно. Это просто нас перетягивали постоянно раньше.

— По-вашему, как изменится город в течение ближайших нескольких лет? Что останется, а что исчезнет?

— Сейчас мне трудно сказать. Какое-то время я работал над составлением свода памятников истории культуры, их описания. Но тогда уклон был в партийно-советские памятники, и, собственно, исторические. Вот белогвардейцев, допустим, чаще всего не учитывали, хотя сейчас сами понимаете, что нужно было, это же со временем все уходит. Но понятно, что тихой сапой объекты старины все-таки уходят. Где-то сами разрушаются где-то пожар потихонечку устраивается. К каждому дому охрану не приставишь. Плюс разнузданность наших толстосумов, которые пытаются любыми путями занять наиболее, по их мнению, выгодное место. Ну и опять же многие вопросы по размещению объектов келейно, так сказать, решаются.