«Как нужно было довести ребенка»: красноярский психолог — о волне нападений в школах и запрете об этом говорить

3 февраля 14-летняя ученица школы № 4 в Кодинске напала с ножом на учительницу химии и ранила одноклассницу. На следующий день, 4 февраля, восьмиклассница из красноярской школы «Комплекс Покровский» бросила горящую тряпку в класс и била выбегавших детей молотком — трое школьников попали в реанимацию с тяжелыми ожогами. В обоих случаях нападавшие — девочки из полных семей, которые не состояли на учете. И в обоих случаях предполагаемая причина — буллинг.

Корреспондент NGS24.RU Геннадий Денисов поговорил с координатором психосоциальной поддержки населения РО «Российский Красный Крест» в Красноярском крае, старшим преподавателем кафедры ПРиК ИППС СФУ Вероникой Пугачевой о том, почему школьная система не ловит таких детей до взрыва и что с этим делать.

— Два дня подряд нападения в крае, похожие случаи по стране. Это совпадение или один случай провоцирует следующий?

— Это однозначно совпадение. Совпадение в виде сложившихся так обстоятельств, потому что оба случая направлены и связаны с тем, что детей травили, что в одном случае, что в другом. Сказать, что один случай провоцирует другой, я думаю, будет это слишком громко и неправильно.

— Кто-то из депутатов Госдумы решил попросить Роскомнадзор запретить СМИ освещать нападения на школы, а ученикам 153-й школы запретили о нападении рассказывать. Должно ли это помочь предотвратить такие ситуации?

— Это придет к тому, что мы будем замалчивать по принципу «мы об этом не знаем, значит, этого не было». Это точно никак не разрешит ситуацию, а еще сильнее усугубит и даст возможность скрывать серьезные проблемы, которые происходят в образовательных учреждениях на данный момент.

— Что может спровоцировать подражателей?

— Ребенок, который является нормальным, стабильным и имеющий поддержку дома, точно не пойдет никому подражать. Подражателями могут стать те, которые находятся ровно в такой же ситуации, как и тот человек, который совершил иные, не совсем допустимые вещи. Здесь важно понимать, что да, может быть, когда-то, видя где-то, что можно таким способом устранить обидчика, я могу воспользоваться этим способом. Но если у меня нет обидчика, то просто так идти и кого-то уничтожать не пойдет ни один ребенок.

— Почему нападения начали происходить именно сейчас? За последние пару лет их стало больше. Это отложенные последствия ковида, изоляции, чего-то еще?

— Такие стечения обстоятельств связаны с тем, что всё чаще и чаще в школах стал проявляться буллинг, который стал одной из норм проявления в школьной среде. Не всегда это буллинг, иногда это просто жестокое обращение детей с другими детьми. То есть буллинг — это все-таки систематическое отношение негатива. Но часто бывают такие случаи, когда, например, кто-то бежал мимо и решил кого-то пнуть, и это тоже является одним из проявлений такого негативного агрессивного поведения. И поэтому, конечно же, это стало чаще проявляться.

Повлияла ли на это изоляция? Это сложно сказать. Таких исследований, конечно, много нет. Но в любом случае любая изоляция через какое-то время дает определенные плоды.

— Дети стали агрессивнее или просто раньше это не выплескивалось так?

— Дети всегда были агрессивными. Просто раньше была возможность их проще выплескивать. И не потому, что стало много гаджетов. Я не считаю гаджеты виноватыми в том, что у нас дети агрессивные. Я считаю виноватых в этом взрослых, которые забывают о том, что о детях нужно заботиться и проявлять к ним внимание. Мы все заняты работой, нас поглотило желание зарабатывать много денег, и мы всё время думаем, что наши дети когда-нибудь успеют еще получить нас. Но наступает то время, когда дети становятся подростками, и уже наверстать потерянное время практически невозможно.

— Школьная система вообще способна на то, чтобы ловить таких детей до взрыва?

— Однозначно способна. И на сегодняшний день у нас в образовании есть правильно простроенная структура, но вопрос возникает в другом — почему эта структура не работает? В каждой школе есть психолог, и не один. В каждой школе есть социальный педагог, и даже тоже не один. Но вопрос заключается в том, что школьные психологи и социальные педагоги чаще всего совмещают несколько должностей. И чаще они преподаванию отдают больше внимания, чем сопровождению детей как психологи.

Плюс наша система образования чаще предполагает, что психологи должны сопровождать детей с особыми образовательными потребностями — тех, которые прошли психолого-медико-педагогическую комиссию. И только они являются детьми с такой категорией. Многие дети ее вообще не проходят, потому что на сегодняшний день система образования предполагает все-таки больше рекомендательный характер пройти ПМПК, а не требовательный. Я считаю, что школьная система может справляться с этой проблемой, но почему-то этого не делает.

— В школах металлорамки есть, карточки есть, психологи есть, а дети всё равно приносят ножи, молотки и зажигательные смеси. Что не так?

— Дети не знают, как сделать так, чтобы на них обратили внимание, и несут в школу молотки, гвозди и кричат о том, что им плохо, тогда, когда уже другие методы не работают. Не сразу же, к сожалению, они приходят и начинают кого-то бить и убивать. Они поначалу дают какие-то другие сигналы: они либо начинают ярко краситься, либо замыкаются в себе, либо начинают пропускать школу. Но мы ждем, мы ждем взрыва, потому что кажется, что сейчас должно это всё пройти, или сейчас нам некогда этим заниматься.

А еще очень тяжело, когда у ребенка нет поддержки вообще нигде. Когда его никто не ждет дома и не поддерживает его. И когда он идет в школу, он понимает, что туда он идет не в школу, а на войну. И тогда ребенок остается совсем один. Раньше этих детей подбирала улица. Сейчас такой практики нет, потому что все дети сидят большую часть в гаджетах. И поэтому сейчас их одно-единственное спасение — это гаджеты и игры. Но не игры и гаджеты приносят зло, а те взрослые, которые не замечают, почему дети уходят в гаджеты и в игры.

— Вот губернатор после случившегося проводит штаб, потом разошлют предписания. Это изменит что-то?

— Губернатор, конечно же, даст задание, и, конечно же, разработаются самые лучшие методические рекомендации. Но ни одни методические рекомендации никогда не будут работать, если их не использовать в работе. Даже если они самые лучшие, самые замечательные, их можно получить и положить на полочку. Просто говоря о том, что у меня есть методические материалы.

— Это дети, которых травили, или дети, которых игнорировали? Есть разница?

— Игнорирование — это тоже один из механизмов травли. Чем больше меня игнорируют, тем больше я себя ощущаю ничтожным и не знаю, что лучше — или когда меня подошли, пнули, хотя бы хоть какое-то внимание на меня обратили, или когда просто молчат и делают вид, что меня нет. А если еще хуже — еще и дома такая же ситуация, потому что я вдруг стал неудобен. Разницы в этих ситуациях нет. Это точно оба состояния, которые влияют очень негативно.

— Мы ранее говорили про влияние мошенников. Могут ли они подобными методами заставить подростка напасть на своих сверстников и учителей?

— Мошенники вообще очень хорошо могут повлиять на ребенка, который нестабилен, который плохо стоит на ногах, а еще которого травят. А если особенно они еще правильно смогут убедить, почему нужно сделать так или иначе. Поэтому иногда дети такие являются механизмом управления и исполнения различных негативных процессов в руках мошенников.

— Может ли вот эта «волна» школьных нападений быть спровоцированной извне?

— Скорее нет, потому что все-таки, что в первом, что во втором случае, это была травля. Все-таки это являлось причиной того, почему дети пошли на такие крайние меры. И я считаю, что в этом случае можно подвести итог вот такой фразой: как нужно было довести ребенка, чтобы он решил совершить такое.