«Профессор экстремальных условий» — как красноярка изучает лед в экспедициях на Эльбрусе и в Антарктиде

Таисия Киселёва — молодой ученый-гляциолог, изучает природный лед во всех его разновидностях и в разных местах планеты. Недавно она побывала в трехмесячной экспедиции в Антарктиде. До этого работала на Эльбрусе (самая высокая вершина в Европе) и Камчатке, в Патагонии и Шпицбергене. В работе ей помогает увлечение экстремальными видами спорта. Сейчас живет между двумя городами, Красноярском и Москвой, где она работает инженером отдела гляциологии в Институте географии РАН. NGS24.RU пообщались с краснояркой в перерывах между ее выездами.

Три месяца ходили на ледоколе

— Начнем сразу с хорошего: где ты уже побывала в экспедициях?

— Основная — это Эльбрус, Кавказ. Далее: Патагония, Чили, Шпицберген, долина Безенги (Кабардино-Балкария), Алтай, Камчатка, в районе Ключевской Сопки, Кузнецкий Алатау. В этом году участвовала в экспедиции в Антарктиду.

— Неплохой список, особенно Антарктида.

— Да, это была моя самая комфортная экспедиция, практически морской круиз. Высаживались на научных станциях на неделю-полторы. Наш научный состав мерзлотоведов занимался камеральной работой на ледоколе. Формировали свой досуг самостоятельно.

— Одна из станций, на которых мы работали, — станция «Русская». Она была законсервирована в начале 90-х, когда развалился Союз. После туда приезжали, расконсервировали в 2008-м. После сюда еще несколько раз приезжали. Сейчас идет проектирование новой станции. Поселились в вагончики, нам начальник сказал: «Наводите себе уют как хотите, всё равно после вас сюда еще года 3 никто не приедет».

 — Мы хорошо там всё обустроили, аккуратненько. Кстати, внутри стояли сушильные шкафы — оказалось, очень хорошая штука, чтобы прогревать помещение. На самой станции нашли газеты и дневники старые. Там очень много чего есть, если покопаться, — продолжает Таисия.

— Как впечатления в итоге?

— Про саму Антарктиду не скажу, что она произвела на меня какое-то неизгладимое впечатление. Холодно, но без рекордно низких температур. Много пингвинов. Живописные территории для фотографий. И всё, пожалуй.

— Давай «открутим» немного назад: расскажи, как очутилась в науке?

— Я долго занималась спортом — 10 лет в легкой атлетике, потом поступила в Институт физической культуры СФУ. В принципе, у меня не было больших целей куда-то поступать — просто выбрала близкое мне направление. В университете стала ходить в турклуб. Со своей будущей профессией я там и соприкоснулась. У нас были альпсборы в горах Алтая.

В районе Актру вышли на домик гляциологов у подножья ледника. Я тогда впервые узнала, что есть такие люди, которые изучают ледники. Меня это заинтересовало, но потом забыла про этот эпизод. А через некоторое время моя подруга — она тогда училась на физфаке МГУ — позвала поступать на географический факультет к ним.

— Она была убедительной, говорила: «Там люди тоже ходят в горы, тебе понравится». В общем, я покопалась на сайте МГУ, и оказалось, что у них есть классное направление: кафедра гляциологии и криолитологии. Я как раз заканчивала бакалавриат в своем институте и подумала: «Почему бы туда не подать документы?» После 2 лет в МГУ я попала в Институт географии, здесь я уже 3 года.

— Из спорта сразу в науку.

—  Да, я когда туда пришла (в МГУ), все знали, что я из Института физической культуры. И что я уверенно стою на лыжах. Меня нашел один из преподавателей. Он был судьей по горнолыжному спорту и предложил тему для магистерской диссертации, которой до этого мало кто занимался у нас в гляциологии: про свойства искусственного снега на горнолыжных трассах. И я научно смогла объяснить, как ведет себя искусственный снег, и дала несколько рекомендаций, что нужно учитывать при снегоподготовке.

Пробурить ледник и обнаружить, что проводились ядерные испытания

— Кстати, изначально я хотела профессионально изучать лавины. Потому что каталась вне трасс и лавинная безопасность — это самое главное, что нужно знать каждому фрирайдеру. Но с этим пока не сложилось, и сейчас я продолжаю изучать особенности снежного покрова — теперь в вершинной части Эльбруса с помощью радиолокационного зондирования. Проще говоря, определяю толщину прослоев льда, чтобы расшифровать историю снегопадов.

— Ну тогда обывательский вопрос: зачем это вообще надо?

— Одна из базовых, фундаментальных задач, которой занимаются гляциологи, — создание палеоклиматологической истории. Ледники — они в себе хранят всю информацию разных эпох. Самый старый лед на Кавказе обнаружен на Восточной вершине Эльбруса, ему более 2000 лет. Всё потому, что он накапливается очень медленно, почти как в Антарктиде, где нашли лед возрастом несколько миллионов лет. Гляциологи могут посмотреть, как менялась атмосфера на нашей планете за это время, с помощью химического анализа пузырьков воздуха, попавших в лед. Когда-то они заморозились, а сейчас благодаря анализу можно узнать, что тогда было и какие процессы происходили в атмосфере.

У нас на планете насчитывается почти 200 тысяч ледников. Они покрывают около 10% всей территории Земли. И в них находится примерно 70% объема всей пресной воды. Ледник — это такой резервуар пресной воды застывший. И этот резервуар из-за глобального потепления тает. Ледники — это главный индикатор процессов изменения климата.

— Например, по образцам льда можно датировать время крупного исторического события. К примеру, так обнаружили, что в ледниках сохраняются следы ядерных испытаний. Это всё есть в химических значениях.

Или можно, например, отследить процессы глобальной атмосферной циркуляции. Например, когда мы делали глубокое бурение на Эльбрусе, обнаружили в образцах песок, который прилетел к нам с Сахары. На земле все процессы взаимосвязаны, — говорит Таисия.

Ходишь буквально как в замедленном сне

— Какие территории, кроме Антарктиды, тебе запомнились?

— Самая лучшая поездка, наверное, Патагония, Чили. Я тогда выиграла грант на участие в экспедиции для молодых ученых. Там люди со всего света собрались: и студенты, и преподаватели из разных стран. Моя работа заключалась в том, чтобы обходить с радаром ледник и замерять толщину льда.

— Насколько это экстремально?

— Ну, там весь ледник покрыт трещинами, причем очень большими. Перепады могут быть до 30 метров. То есть нужно было применять какие-то альпинистские навыки, чтобы спуститься, а потом выбраться из провалов этих.

— Ты одна ходила?

— Нет, я и еще двое: первый идет с GPS, прокладывает путь, к нему прицеплен провод. Затем я с компьютером, с самим радаром и приемником. За мной замыкающий с передатчиком. Полтора месяца мы так работали. Это было классное время.

Второй по значимости для меня этап — это когда мы работали на вершине Эльбруса на высоте 5600, там 3 дня прожили в палатке. Эльбрус уникален по многим параметрам. Это самая высокая точка Европы и огромный кладезь холодного льда. Там его можно изучать, в принципе, бесконечно, и постоянно будешь находить что-то новое.

— Серьезная высота.

— Это очень специфичная работа. Ты ходишь буквально как в замедленном сне. И быстрее невозможно, потому что очень мало кислорода. Каждый быстрый шаг, он очень сильно тебе отдает в голову, очень сильно болит голова. У меня так было в первую ночь. Но я справилась. Жили на станции, работали. Всё в порядке. Ну и, конечно, каталась на лыжах.

Вот здесь, кстати, пригодились мои навыки во фрирайде. Удобно спускаться. У меня есть коллега, который делает это на параплане — это еще быстрее. Надо как-то освоить, хотя наше руководство запрещает. Думают, что слишком рискованно.

Но на самом деле это то, что меня действительно привлекает: когда наука и экстрим вместе. За рубежом, кстати, была такая позиция «профессор экстремальных условий», мне такая формулировка понравилась.

Ранее NGS24.RU рассказывал о красноярском связисте и столбисте Дмитрии Резвове, который в январе оказался на станции «Беллинсгаузен» в Антарктиде. Мы узнали, что он там делал, как добирался до самого южного материка из Красноярска, почему инженерам приходилось работать там штукатурами и смотрели ли там фильм «Нечто».