«Мертвые — они тихие, страшно, когда эти орут»: как проходит жизнь на старом красноярском кладбище

В центре оживленного района Красноярска находится отдельный мир — Николаевское кладбище. Для захоронений его официально закрыли более полувека назад, но оно до сих пор действующее. В тишине погоста течет своя очень странная жизнь. Корреспонденты NGS24.RU Алексей Тайганавт и Маша Ленц в один из обычных рабочих дней побывали там и очень удивились происходящему. Смотрите фоторепортаж и поймете почему.

В кладбищенской сторожке с порога встречает исконный уют — большая русская печь с треснувшей штукатуркой; на ней перетянутая резинкой для денег пачка «доширака», хлебница и всякая хозяйственная мелочь. Чуть дальше иконы и в треть стены ковром вышита Богоматерь. Ее строгую печаль разбавляют многочисленные грамоты и благодарности за добросовестный кладбищенский труд местного смотрителя Владимира Иваныча.

— Печку топим иногда в морозы, но в этом году тепло было, обошлись без нее. Вон еще масляный обогреватель есть, тоже включаем. А иконы: они когда в негодность приходят, их же принято сжигать. Ну, кому-то жалко, приносят нам — мы их и забираем, — объясняет Владимир Иваныч. Ему шестьдесят девять. Последние восемь лет он смотрителем на Николаевском погосте. — Я с восьмидесятых годов на кладбище работаю. Начинал на Бадалыке. Друг меня туда привел. Мы тогда поехали на север, в Богучаны, свинарники строить, и два дня нелетная погода. Ну и пошли на Бадалык подкалымить. Остался. Двадцать лет ямы копал. Потом стал смотрителем.

— В девяностые-двухтысячные на кладбище было особенно много говорящего об эпохе. Как минимум, пышные похороны авторитетных людей… Вы какие застали?

— Ну, почти всех, кого там застрелили. Это же самые многолюдные похороны — с людьми сами знаете какими.

Смотритель поправляет бейсболку с фирменным логотипом «Audi» и замолкает, давая понять, что тема с «лихими 90-ми» хоть и ушла в вечность, но все так же актуальна. Не для суетных разговоров.

— Какие сейчас зарабатывают деньги на копке?

— Ну, сейчас не знаю зарплата какая у копарей. За могилу, по-моему, тысячу с чем-то, получает человек, точно не знаю. Вот в брежневские времена больше всего платили за безродных: тридцать три рубля за одного. А сама работа, что тогда, что сейчас одна и та же — бери больше, кидай дальше. Те же сапоги, лопаты, ломики, весом в тридцать кг. Никаких инноваций. Зимой на плановых секторах три-четыре дня пожоги угля, чтобы землю отогреть.

— Сколько времени уходит на могилу?

— Самое быстрое я за полтора часа выкапывал. Три куба земли перелопачиваешь (один кубический метр земли в среднем весит полторы-две тонны — Прим.Ред.). А был у нас Саня, здоровяк — Царствие ему Небесное — так он мог вообще за сорок минут яму выкопать.

— Говорят, могильщики, самые не суеверные люди

— Помню, на Бадалыке был такой парень у нас — иногда поддаст, заберется в свежевырытую могилу, венком укроется и спит. Куда-то пропал он лет десять назад…

— Потом я перебрался жить на Базаиху, и перевелся работать сюда — на Николаевское. Мне поближе добираться, да и тут поспокойнее в мои-то годы, — продолжает Владимир Иваныч.

Открытое в начале двадцатого века Николаевское к концу шестидесятых переполнилось, его закрыли. Некогда окраинное кладбище теперь окружают жилкомплексы, дачи, промзона. От зрелища могил город открестился высокими заборами. А погосту как будто это и надо. Замкнулся на себе. Пророс деревьями, закрепляясь не только их корнями — протягивает ветками по плитам, стелам, через кресты и алые советские звезды. Городской шум сыпется со всех сторон и разбивается тут о шелест листьев, птичий грай и безмолвие надгробных плит. В противоположной от центрального входа стороне, через дорогу, лес не устоял — там выросли мрачные высотки.

В таких местах на подсознании всегда инстинктивно холодеет: погост самое сильное, что возвращает человека к своей жизни. Которая пролетает и внезапно заканчивается…

— Сейчас здесь тоже хоронят. Вон, сегодня машина приехала. Когда 15 лет проходит, то разрешено гроб или урну сверху ставить на старый гроб. Но это только для кровных родственников. Надо доказать сначала, согласие всех родственников собрать, кстати, муж с женой кровными не считаются, — рассказывает Владимир Иваныч.

— Наверное, уже все могилы знаете?

— Какие все-то? Я отца своего не могу здесь найти. Мама рассказывала, что он тут похоронен, на Николаевском, а где конкретно: никто ничего. Мы тогда жили на Калинина; он скончался, мне 6 месяцев было. А вы говорите все… Знаете, здесь похоронено-то сколько? Много очень. Тут уже столько «гроб на гроб» лежат…

— Может, когда-нибудь его и найдете

— Да, слава Богу, если бы нашел.

— Вы верующий?

— Ну, иногда хожу в церковь. Но не то, чтобы уж так…

— Я как пришел сюда, всех этих бичей разогнал, которые тут постоянно бродили. Попрошайки. Они на водку деньги тратят и все. Теперь редко когда приходят, но вообще днем я их не имею права выгонять — только, когда кладбище закрывается, — продолжает смотритель. — В родительский день, конечно, сюда кое-какие люди специально приходят, деньги выманивать. Детей выпускают, те налетают, допустим, на женщину, кричат «дайте, дайте, дайте, дайте». Ну, Росгвардию вызываем, тут милиция даже три рейса на машине делала, увезли.

Смотритель собирается: конец смены, ему надо ехать на Бадалык — вручную сдать в архив документы о похороненных сегодня.

Мы выходим на центральную аллею. Чуть поодаль храм святителя Николая Чудотворца, как напоминание, что кладбище — это еще не конечная. Диван, под открытым небом. Рядом дежурит охранник.

— Это не интересно, это просто в горсовете работал человек, — говорит он, заметив, что мы рассматриваем старую могилу. — Если вам надо что-нибудь такое интересное, такое революционное, пойдемте, я покажу. Друг Щетинкина, помните Щетинкина?

Щетинкина (руководитель красных партизан в Гражданскую войну — Прим. Ред.) мы помним. Идем. Охранник Сергей, в прошлом педагог, тренер. Теперь дежурит посуточно на Николаевском.

— Я недавно здесь работаю. Так-то все спокойно. Ну приходится маргиналов разгонять иногда. Особенно в такие дни, как родительский. Милиция уже, бедная, с самого с утра до вечера выносит их, а они снова заходят, спят тут на могилах.

— А летом?

— Молодежь что-то стала в последнее время ходить, школьники. Просто подходят к могилам, начинают что-то снимать. То таблички, то сами там что-то делают. Эти, как их?

— Блогеры?

— Да, точно — блогеры такие вот.

— Странные люди, да?

— Ой, тут хватает странных. Вообще каждый вечер. Вот идет колокольный звон и он, начинает с ним — с колокольчиком — перекрикиваться. Там голова уже, видать, уехала. Или бывшая пьяница устраивает непонятные концерты на виду у всех.

Сергей понижает голос и продолжает.

— Ну, еще бывает игры тут на могилах устраивают, прямо на надгробиях всякое такое.

— Ловили?

— Ловить не ловили, но просто видно, что это подозрительные такие. Игры такие подозрительные, ненормальные.

Дальше Сергей уточнять не стал. Но, похоже, острота впечатлений от нового места дежурства у него еще не притупилась.

— Еще смотришь, чтобы кресты не поджигали. Люди мусор оставляют на могилах и вот, бывают, приходит шпана и поджигает его, кресты горят. Они же деревянные, — добавляет он.

— А по ночам здесь как работается?

— Поначалу не по себе немножко, неприятно. А потом все: внимание не обращаешь. Просто как будто в музее находишься. Точнее, в галерее с фотографиями — уже не воспринимаешь, как кладбище. Мертвые — они тихие, страшно когда эти орут, ругаются на звон, на кресты. Кто знает, чего у них там на уме?

Мимо нас по аллее прогуливается парочка, кажется, они спокойно наслаждаются летом и атмосферой леса.

— У нас, кстати, все удивляются: какая у вас аллея чистая. Где-нибудь в парке в центре города и то грязнее. А здесь хорошо, ухаживают постоянно. Проход у нас сквозной, отсюда на Свободный можно выйти. Люди, чтобы по дороге не идти, сюда сворачивают. Кто-то даже постоянно ходит через кладбище. Честно говоря, лица некоторые уже знакомые, примелькались: здороваются, бывает, — рассказывает Сергей.

От центральной аллеи расходятся боковые тропинки. Ведут по погосту, заворачивают к заброшенным могилам — черным, ржавым; к гранитным скульптурам с хорошо сохранившимися надписями на табличках. Исчезают в непроходимых зарослях из деревьев, кустов, надгробий, цветов и железных оград: то, что люди пытались увековечить искусственно, стало единым целым и живым.

На одной из тропинок набредаем на человека с рюкзаком и черным пакетом. В руках у него скромный букет ландышей. Сорвал их только что. Застали его врасплох, разговорился.

— И давно собираете? На продажу?

— Здесь каждый год народ толпами ходит за цветами, — для верности сразу обозначает сборщик дикоросов. — Продают потом все на улице. 300-400 рублей за хороший букет. Сейчас, правда, спрос упал. Вот в начале, когда только-только ландыш пошел ажиотаж просто был. За день можно было тысяч пять заработать. А теперь, в лучшем случае полторы за день. А то можно и вообще не продать, все уже: «наелись» люди.

— Говорят, брать с кладбища — плохая примета

— Кому как. Все равно они отходят быстро. Да и вообще это же сорняк. С оградок нельзя брать, да: венки там, искусственные цветы. А ландыши по дорожкам растут — это другое дело, когда по дорожкам. Их тут полно, место урожайное, все давно знают. С той стороны ещё трое собирают.

Впрочем, конкуренты, Алексея — так представился сборщик цветов — похоже, не беспокоят. Он тут же вызывается провести нам экскурсию по Николаевскому. Ему доверяем — он тут частый гость, судя по всему.

— Пойдемте я вам японские могилы покажу. А знаете, что в нашем храме сам Войно-Ясенецкий служил? — рассказывает Алексей по пути. — Он шел сюда после операции, он падал в грязь, дорог тогда же не было, проводил специально здесь службу.

Мы идем по центральной аллее до конца туда, где кладбище выходит на проспект Свободный.

— А как-то тут зимой проходил, на перекрестке черная свечка стояла. Вокруг нее пентаграмма нарисована на снегу, прямо вот здесь, — уверяет Алексей. — А еще по весне часто бывает, валяется разбитая ровно наполовину скорлупа, на которой чье-то имя написано. Какой-то обряд, что ли? Нам вон туда.

Мы сворачиваем направо. Большая стела: памятник умершим в Красноярске японским военнопленным. Его в 2000-х годах поставили на деньги японского правительства.

— Раньше-то тут вся земля была японский, их хоронили отсюда и до самого путепровода на Космосе. Даже где-то читал, что в 1990-х какие-то дети случайно нашли череп и в футбол им играли. Постоянно находили кости раньше. А на Николаевском они сплошняком лежали, заброшенные всеми, трава тут росла. Потом японцы приехали, доставали останки и прямо тут их сжигали, чтобы прах увезти. Аппарат у них специальный был с собой. Но, кажется, двоих или четверых, не помню, не кремировали. Оставили здесь могилы.

Кроме официального надгробия, на одном из деревьев прибита еще более красноречивая дощечка с японским иероглифом и одним словом на русском: «сакура». Надолго здесь не задерживаемся.

— Видели колумбарий наш? Пойдем, покажу, он там — со стороны дач. Кстати, обратили внимание, что некоторые могилы повернуты на запад? Это католические. То есть, в религии считается что мертвые — временно уснувшие и хоронят их так, чтобы встречать Иисуса во время второго пришествия, — объясняет Алексей. — Получается у нас он с востока придет, а у них наоборот — с запада.

Находим тропу на выход с кладбища со стороны Академа. Тут в нескольких метрах дачи, частные дома, здания каких-то фирм. От соседства с погостом горожане отбиваются мусором — участок у ограды превратили в свалку. Там же, немногим дальше с краю погоста — колумбарий. В нем всего два портрета, остальные 12 отделений пустуют…

Возвращаемся к центральном входу. На одном из надгробий с распятием за нами, долго не улетая, наблюдает дрозд. По дорожке на моноколесе катается женщина, похоже, что тренируется, где никто не мешает. На аллее появляются еще люди — они привычно возвращаются с работы мимо могил.

Алексей провожает нас за центральные ворота. Дело уже к вечеру. Он держит охапку кладбищенских ландышей, говорит: «Маленький букет вышел, пойду пока дособеру еще. Рублей на триста, чтобы можно было продать. Они же скоро отойдут…»