«Спасибо, пап, что могу шутить про евреев»: красноярский комик Самер Самара о гранях юмора и шутках про тещу

В январе в Красноярске открылся полноценный стендап-клуб «Хэдлайнер». Корреспонденты NGS24.RU поговорили с его сооснователем Самером Самарой о том, насколько развит стендап в Красноярске, чем сибирский юмор отличается от остального, почему в 2026 году еще шутят про тещу и как вообще шутить во времена, когда за юмор могут посадить.

— Давно хотел написать что-нибудь про красноярский стендап, и вот открытие первого стендап-клуба показалось хорошим поводом.

— Тут я вас разочарую — это все же не первый клуб в Красноярске.

— Черт.

— Еще где-то в 2015 году открылся первый стендап-клуб в Красноярске, и вообще в Сибири, примерно месяца за три до того, как я начал заниматься стендапом. Назывался бар «Звезды», в жилом комплексе «Крылья». Они отработали месяца два-три и закрылись. Ребята просто увидели стендап и подумали: «Ну, сейчас откроемся, потом комиков позовем, что-то из этого получится». Ничего не получилось. В 2015 году люди еще не совсем понимали, что такое стендап, а в городе было примерно ноль стендап-комиков.

Потом был юмор-бар Stories, сначала на Свободном, потом они на Сурикова переехали. Там те же самые ошибки: сначала открыли заведение, потом начали искать комиков. Закрылись они где-то в самом начале 2022-го.

Ну и вот мы сейчас в 2026 году предпринимаем новую попытку, учитывая ошибки тех, кто пробовал до нас. Все, кто в курсе всех предыдущих историй, смеются: «Ну, сколько вы продержитесь?»

— Как решились на это? Какие ошибки уже допустили?

— Мы функционируем изначально как объединение «Стендап Сибирь» [и работали на других площадках]. На наших мероприятиях большой поток, большой трафик людей — и мы хотели его весь перенести на собственную площадку.

Наша основная ошибка, наверное, была в том, что мы представляли, что мы откроемся, и все сразу: «О, идем в стендап-клуб». А оказалось, что это новое место, новая точка и людям нужна притирка. Первый месяц у нас в этом плане достаточно тяжело прошел. Люди не совсем еще понимали, что такое стендап-клуб, зачем туда идти отдельно, потому что были привычные площадки, на которых мы проводили мероприятия в пятницу-субботу.

Когда люди приходят в кабак, они понимают: «Мы сейчас тут посидим-посмотрим, и либо и дальше останемся, либо пойдем куда-то в другое место». А приходить полноценно в стендап-клуб, на комедийное мероприятие, оказалось, люди не совсем были готовы. Но сейчас ситуация исправляется, за этот месяц мы подраскачались, люди поняли, что это за площадка, и с посещаемостью уже лучше.

— Сколько сейчас человек приходит в клуб?

— Мы пока работаем в режиме «четверг–пятница-суббота–воскресенье». Четверг — слабый день, там по 50 человек, на пятницу прогнозируем 150, суббота — около 300, воскресенье — в районе 100. [С этой] недели будем тестировать среды.

Январь, по сути, был техническим месяцем, мы смотрели на ошибки, учитывали недочеты и прочее-прочее. Проблема в том, что России нет сильных команд по открытию стендап-клубов [и нет универсальных кейсов]. Как открыть ресторан — более-менее понятно: в любом городе много ресторанов, много кейсов, которые можно масштабировать. Открыть бар — такая же история. А вот открыть стендап-клуб — кейсов нет.

Московский опыт мы в регионы не можем перенести. В других городах свои уникальные истории. В Екатеринбурге, например, комики выступали постоянно на одной площадке и выкупили ее. В Новосибирске стендап-клуб на 50 мест. У нас же сейчас 160 мест, а максимальная вместимость при желании — 250.

Свой изначальный дизайн-проект мы реализовали только на 50%, потому что поняли, что половину на ходу придется переделывать. Мы хотели вот за той зеленой шторкой открывать второй зал, но посмотрели, как идут люди, и поняли, что там нужно делать холл.

И сейчас смотрим, как правильно выстроить вещи, на какую аудиторию лучше и правильно работать. Взлетка — это, конечно, второй центр, но ключевое слово — «второй», еще не первый. Мы сейчас хотим понять, насколько целесообразно работать с аудиторией Взлётки. Казалось бы, большой, густонаселенный район, но насколько люди на Взлётке — ценители стендапа? Житель соседнего с нами дома готов выйти на улицу, но насколько он готов выйти прямо за стендапом.

— Сколько берете времени на раскачку?

— Я даю где-то месяца два. Будем выравнивать аудиторию. На открытии мы, например, столкнулись с тем, что пришло много нецелевой аудитории. То есть людей, которые пришли просто оценить место, а не конкретно в стендап-клуб, чтобы посмотреть комедию. Они ходят, условно, в «Тунгуску» и театр. И стендап-клуб для них это: «Что? Вы материтесь со сцены? Как, нет официантов?» И первые две недели было очень много негативных отзывов.

— Наверное, не было бы желания открыть клуб, если бы в Красноярске не было своей аудитории. Во сколько человек вы примерно ее оцениваете?

— Ядро — это где-то 5000 человек, которые готовы постоянно ходить на стендап, посещают больше одного мероприятия в год. Плюс много людей, которые просто хотят куда-нибудь сходить вечером. Много иногородних. Красноярск же так или иначе достаточно развит туристически. Люди часто приезжают на мероприятия из соседних городов. Командировочные, особенно, если из Москвы или Питера, потому что там стендап сильно развит. У русгидровцев переехавших, как оказалось, есть привычка…

— … посмеяться.

— Да-да-да. Ну в Москве одной по 20-30 мероприятий в день проходит, в выходные — до ста может.

— Сколько вообще стендап-комиков в Красноярске?

— Тех, кто выступает с какой-то периодичностью, человек 50. Наш основной костяк опытных комиков — восемнадцать человек. Они зарабатывают, пишут новые шутки регулярно.

— Сколько можно заработать на шутках?

— Всё зависит от того, как много ты выступаешь. Есть фиксированная плата за одно выступление. И чем смешнее и больше ты выступаешь, чем больше материала ты пишешь, тем больше получаешь мест на платных мероприятиях. Соответственно, и больше зарабатываешь. Кто-то может за месяц один раз попасть на платное мероприятие и там заработать 5000 рублей, грубо говоря. Кто-то может 20 раз попасть — это уже 100 тысяч.

Плюс мы с открытием клуба сейчас просим, чтобы ребята прокачивали свою медийку, раскручивали себя. Тогда можно ставить сольные концерты, а там уже другое ценообразование, там не гонорар, а проценты от выручки.

— Эти 18-50 человек откуда пришли в стендап?

— В Красноярске достаточно сильная комедийная школа, КВН раньше очень мощный был, до пандемии. Я вот сам выходец из СФУ. Как я лично попал в стендап? Я еще в Иркутске занимался школьным КВН-ом, потом переехал в Красноярск и в СФУ тоже пробовал пойти в КВН, но не получалось, потому что слишком высокая была конкуренция.

В 2016 году в СФУ провели конкурс стендапа, я туда попал, а дальше мне Алексей Юрьянов из команды «Так-то» просто сказал: «Есть в городе стендап, есть открытые микрофоны, приходи туда». И так меня затянуло.

Еще одна часть комиков — это ребята извне, с улицы. Кто-то, кто смотрел стендап в интернете, где-то наткнулся на красноярские мероприятия, подумал: «О, а этим можно заниматься в Красноярске».

Сейчас связи с вузами оборвались, студентов всё меньше. Они всё больше внутри свои мероприятия проводят. К нам недавно добавились четыре человека, из них двое — никак не причастные к комедии люди и уже достаточно взрослые ребята, им по 28-29 лет.

— Стремятся ли комики в Москву и как бороться с оттоком кадров туда или в Питер?

— Мы никак не боремся. Мы построили такие условия, чтобы комик подумал: «А зачем ехать в Москву? Что там сейчас делать?»

Всё равно отток будет, никуда от этого не денешься. Я не знаю, как с этим бороться — это центр и ты ничего с этим не сделаешь. Тут вопрос, как нужно выстроить такие условия, чтобы от тебя максимально долго не уходили кадры.

От нас за последние несколько лет переехали три человека, им в Москве предложили работу. А в целом сейчас какого-то стремления в Москву у ребят нет, потому что там гораздо тяжелее и сложнее. Рынок комиков у них перенасыщен. Там нужно прямо пробиваться, выступать в плохих местах, и, возможно, очень долго. Зачем, если можно выступать в Красноярске в большом, достаточно красивом стендап-клубе?

Это не только в Красноярске. В Новосибирске в целом так же, в Екатеринбурге. Там выстроены достаточно комфортные условия, которые ты уже не готов разменивать на подвальные площадки какие-то. Но дальше, если тебя уже прямо приглашают в Москву, то понятно, надо ехать, тут мы уже никак не посоревнуемся.

— А что за объединение «Стендап Сибирь»? Единственное ли оно в Красноярске, есть ли у вас конкуренты?

— Комедийных конкурентов у нас нет, мы монополисты. И это наша проблема. Изначально «Стендап Сибири» был просто объединением комиков, чтобы сообща развивать комедию в Красноярске. Несколько красноярских комиков возвращались из Москвы, из Петербурга, начали проводить открытые микрофоны, находить единомышленников. В тот период были конкурирующие организации: студенческое объединение стендапов, Woman Standup. Но мы их всех радостно пережили.

Потом у нас это всё переросло в комедийную организацию. Основной этап развития начался в 2021 году, когда я вернулся из Москвы и увидел, что в Красноярске всего два открытых микрофона в неделю. Я подумал: «Ну, это не дело», — и начал заниматься организацией.

Сейчас «Стендап Сибирь» — это как Bellini Group (ну в меньших объемах и масштабах, конечно), то есть группа компаний в Красноярске, Иркутске, со своими мероприятиями.

— В чем особенность сибирского стендапа? Чем красноярские, иркутские шутки отличаются от остальных?

— Красноярцы — текстовики. У нас очень статичные комики, и они в первую очередь текстом работают. Есть, как я это называю, «новосибирская агломерация»: Томск, Кемерово, Новокузнецк очень сильно зависимы от Новосибирска. Там очень артистичные ребята. Они живые, у них артистичная комедия, с отыгрышами.

У них даже шутки могут быть попроще, но они их так подают, так ведут себя на сцене… там не просто харизматичность, там сценическое поведение. Есть такой термин comedy voice — «комедийный голос», вот у новосибирских комиков он очень развит. В Красноярске с открытием клуба ребята начали больше работать сценически, отыгрыши добавлять и прочее-прочее.

Иркутяне — это абстрактный хип-хоп, в Иркутске более альтернативная комедия, непопсовые шутки. В них надо входить, это смешно, если ты более или менее в комедии разбираешься. Но если, грубо говоря, тебе 40 лет, ты комедию видел только в «Камеди Клабе» и вообще пришел посидеть нормально с мужиками пива попить, то частая реакция у таких зрителей: «Это что за… — в интервью вы же это запикаете, да? — Это что за ******* на сцене?»

Еще в Красноярске и Иркутске агрессивный юмор, это прямо сибирское. Была команда КВН «Плохая компания», они показывали простых красноярских пацанов. Людям казалось, что это просто гиперболизация, собрание стереотипов. Но если посмотреть по факту — такого же дохрена вокруг. Иркутяне еще более резкие. Один из тех, кто уехал в Москву автором на «Женский Стендап», рассказывал, что придумал для шутки добивку в духе примерно: «… и кто-то умер». В Красноярске это нормально, это может быть весело, а там на автора первые месяца два смотрели как: «Ну что-то ты перегнул».

— Есть слова, которые со сцены нельзя говорить?

— Они все прописаны в Уголовном кодексе. Всё в рамках законодательства: что можно по закону говорить, то говорим. Желательно не оскорблять никого. Если ты посылаешь человека, сделай это смешно, шуткой, а не просто в лоб: «Пошел-ка ты куда подальше». Давно уже у нас были прецеденты, когда комики чуть ли физически не получали из-за того, что не следили за тем, что говорили. Ну ребята урок вынесли.

— А не слова, а темы запретные? Буквально у нас на глазах судят Артемия Останина* (в день интервью комик получил почти шесть лет лишения свободы за шутку про инвалида). Как шутить в таких условиях?

— На свой страх и риск. Как можно заметить, комедия-то всё более и более беззубая в последнее время. Лишний раз ничего не говорят.

Да можно шутить на самом деле. За шутку тебя не посадят — если это будет нормальная шутка, никого не оскорбляющая, никого не унижающая. На самом деле у нас и с властью можно быть несогласным. Просто какая-то неправильная, скажем так, культура взаимодействия. Как будто если ты не согласен, то это обязательно должно быть показательное «Я против», должен быть протест и все плохие. Нет, это не должно быть так. Тебе никто не запрещает высказывать свое несогласие, просто у нас почему-то это радикализированно делают.

Тот же пример Артемия Останина* (*внесен в перечень физических лиц, в отношении которых имеются сведения об их причастности к экстремистской деятельности или терроризму — Прим. Ред.). Если разобрать его панч, то у него была плохая шутка, это было оскорбление. Не очень хорошо, плохо, что за оскорбление могут быть такие последствия, но таковы реалии.

Аккуратно шутить про власть, про городские проблемы можно. Понятно, что лишний раз ты просто не будешь нарываться. Просто нужно оценить: «Если я сейчас это со сцены скажу, какова вероятность, что в зале не будет человека, который потом донос на меня напишет?»

Мы с ребятами неоднократно это обсуждали. Я говорю: «Ну в целом я не против понести административную ответственность за то, что вы со сцены говорите. Но хочется хотя бы за хорошую шутку. Не хочется просто за какой-то идиотский каламбур потом ходить по судам».

— Еще года два назад в твиттере жаловались, что мейнстримный или ТНТ-шный стендап как бы деградировал: стали шутить про тещу, про жену и тупых блондинок, как в каком-нибудь «Кривом зеркале». Это последствие, прямо скажем, цензуры и того, что не все темы можно трогать?

— Нет, это просто конъюнктура и всё. Я в свое время участвовал в «Открытом микрофоне» на ТНТ. Там продюсер мне сказал одну вещь, которую я запомнил. Это был 2019 год, мне 23, я молодой, весь такой неформальный. Темы у меня были крутые и вот всех этих тёщ, всю бытовуху — вертел я на одном месте.

И мне тогда продюсер сказал: «Самер, всё смешно, всё прикольно у тебя. Но посмотри, наш проект показывают в девять вечера по ТНТ. Кто его смотрит? Мужик сорокалетний, который пришел с работы с завода, может быть, под пиво. И твоя задача — этого сорокалетнего мужика развеселить через телевизор. Что ему будет смешнее? Вопросы о том, насколько я себя ощущаю настоящим, насколько вообще мир вокруг меня действителен, вопросы моей реализации или же теща?»

Там это не вопрос цензуры. Конечно, некоторые темы на телевидении не пропускают — политические, скажем так, излишние темы, естественно, никто не пропустит. Опять же, есть телевизионная базовая цензура — то есть о чем тебе нельзя рассказывать. У нас сейчас новый закон вышел о наркотических веществах, до этого — о гей-пропаганде.

Набор тем сокращается, законодательство со временем меняется. В 2019 году можно было много о чем рассказывать, о чем сейчас нельзя. У меня тогда разные слова в выступлениях присутствовали, но я не буду упоминать, а то наговорю себе за старые эфиры, будет обидно.

— Когда-то тон задавал КВН, потом «Камеди Клаб». Недавно я узнал, что и «Аншлаг» в 1980-х был в своем роде прогрессивной передачей. Но всё это скурвилось, скукожилось…

— Это не то чтобы скурвилось и скукожилось. Просто, когда проект только начинается, когда он новый, то это всегда: «Йоу, мы молодые, крутые, амбициозные. Мы здесь сейчас вообще всё перевернём». На самом деле «Аншлаг», стендап на ТНТ, «Камеди Клаб» — это просто то, что до нас дошло. Там же параллельно было много похожих проектов, которые не стрельнули. А эти оказались самые крутые и самые амбициозные.

А потом проект разрастается, расширяется фан-база, появляются обязательства перед другими людьми и прочее-прочее. Это всё начинает на тебя потихоньку давить. Твоя аудитория уже не такая «Йоу», просит что-то попроще, попонятнее, и ты становишься более народным.

«Камеди Клаб» же появился больше лет 20 назад, они начинали молодыми, угарными, веселыми пацанами. Я недавно пересматривал «Самый лучший фильм». Господи, я в восторге был. Вообще сложно представить, что такое снимут и выпустят в современной России. Его сейчас ни в один кинопрокат по всем нормам законодательства даже не пропустят. Плюс приятно поностальгировать по тому времени. Особенно смешно смотреть на Собчак в образе проститутки. Ты это смотришь и думаешь: «А вот этот человек у нас кандидатом в президенты страны был, да?»

Есть понятный пример — Баста, который раньше был таким хулиганом: Ноггано, Nintendo, у него были все эти истории про зависимости и прочее. А сейчас это уже просто взрослый дядька, чинный, приличный.

Это просто естественный этап взросления. Это нормально, что у тебя заканчивается юношеский максимализм, амбиции и ты где-то обрастаешь жирком и есть, что терять.

— На Западе вроде бы последнее время тоже кризис с юмором? Кинокомедии вымерли как жанр, стендап-комиков отменяют.

— Там комики самые первые попадают под каток, да. То есть там точно такие же риски.

Не знаю, кинокомедии просто как жанр себя изжили, прошло их время, может, что-то новое будет. Тут кризис не только комедии — это вообще малая капля. Вообще в целом киноиндустрия, насколько я знаю, сейчас не в самом лучшем положении находится. Изменяется формат потребления контента — люди ушли от просмотра долгих форматов в рилсы, в тиктоки и прочее-прочее. Недавно вот писали, что сценаристы у «Нетфликса» повторяют мысль по кругу, герои проговаривают вслух сюжет, потому что человек отвлекся во время просмотра и уже забыл.

Весь контент сейчас перестраивается. Я от тиктоков плевался на самом деле, да и сейчас плююсь. Мне не нравится этот формат. Большинство рилсов и тиктоков люди, откровенно говоря, просматривают в туалете. И получается, нужно делать такой контент, чтобы человеку в туалете интересно было его смотреть.

— Буквально туалетный юмор.

— Конечно. Это сложно на самом деле. Вот я выступаю на сцене перед кушающими людьми, а мне нужно это адаптировать [под туалеты]. Когда сейчас ребята на какие-то съемки попадают, то специально текст адаптируют, чтобы сразу можно было оттуда хук (цепляющий в первые три секунды элемент видео — Прим. Ред.) вырезать и вставить.

Это всё меняет, и меняться будет еще года два-три. Тут еще и нейросети добавились. Ты сейчас не просто со всем подряд конкурируешь, ты не знаешь, в какой момент ты будешь конкурировать с каким-нибудь сгенерированным дедом.

— У вас палестинские корни. Как ваши предки оказались в Сибири?

— Мой отец в 1990-е, в период распада СССР, приезжал в Москву учиться по обмену бесплатно. Но ему сказали, что в Москве бесплатное обучение закончилось. Можно учиться в Иркутске. «Это три часа на поезде из Москвы», — сказали. А отец не знал, что такое поезд вообще — нету в Палестине поездов, по понятным причинам. Ехали три дня. А это ноябрь, они приехали — охренели. Снега отец до этого тоже не видел. И он остался в Иркутске, учился, познакомился с моей матерью, и всё.

— Были мысли когда-нибудь побывать в Палестине?

— Мысли-то были, но, если вы за новостями следите, понимаете, что это не самая реалистичная история, особенно последние три года. Очень хочется, там историческая родина, скажем так. Когда появится реальная возможность, откроются границы, и там можно будет спокойно находиться, то я, конечно, съезжу.

— С какими проблемами или наоборот преимуществами сталкивались из-за происхождения?

— Я не знаю, какие могут дать преимущества палестинские корни в 2026 году. А проблемы были, конечно. Меня году в 2014-м не взяли в Америку по Work and Travel, несмотря на хороший уровень английского. Мне просто все отказывали. Это еще было вскоре после взрывов на Бостонском марафоне, и я такой наивный думал: «Вот самое время человеку из России с палестинским происхождением ехать в Америку».

Раньше даже людям было и не объяснить. Говоришь, что ты палестинец, а они: «Кто?» У меня были раньше шутки, что у меня отец из сектора Газа — а он у меня прямо оттуда — и люди спрашивали: «Что, прямо из группы, что ли?» Это в последнее время в повестке Палестина начала мелькать, сейчас уже понятнее.

Ну вот пока и все привилегии. Ну, еще могу про евреев весело шутить. Если мне кто-то скажет: «Ты антисемит», я говорю: «Я палестинец», — и все вопросы на этом закрыты. Такой вот единственный плюс. Спасибо, пап, что могу [шутить про евреев].